Ахромеев был не одинок в своих опасениях. В начале лета 1987 года выкристаллизовалось сопротивление. В бумагах Катаева есть июльский меморандум того года, подготовленный для подписания семью высокопоставленными лицами: это были председатель Совета министров СССР Николай Рыжков, министр обороны Дмитрий Язов, министр иностранных дел Михаил Шеварднадзе, бывший посол в Вашингтоне Анатолий Добрынин, секретари ЦК КПСС Лев Зайков и Александр Яковлев, а также первый заместитель председателя КГБ Филипп Бобков[422]. Все, кроме Бобкова и Добрынина, были членами Политбюро. Это был союз тяжеловесов.
Семерка признала, что опубликованная цифра в 20 миллиардов рублей не заслуживает доверия. Для контекста они привели гораздо более высокие оценки ЦРУ – от 15 до 17 % советского ВВП[423]. Вместе с тем они предупреждали: «Представляется, что раскрытие фактических размеров общих ассигнований на нужды обороны СССР в действующих ценах не дает положительного политического эффекта и может даже привести к негативным для СССР последствиям». Их доводы вторили аргументам Ахромеева:
В случае, если бы мы встали на путь детального обоснования своих оборонных расходов в нынешних ценах, то нам пришлось бы ввязаться в бесплодные дискуссии относительно стоимости основных видов вооружения и военной техники, строительных работ и других мероприятий у нас и на западе. При этом объявление истинных цен на отечественную военную продукцию создало бы определенные трудности в продаже нашего оружия зарубежным странам.
Впервые они наметили конкретный план действий:
В сложившейся обстановке представляется возможным… исходить из того, что публикуемый оборонный бюджет СССР отражает [только] расходы Министерства обороны СССР на содержание личного состава Вооруженных Сил СССР, материально-техническое обеспечение, военное строительство, пенсионное обеспечение и ряд других затрат.
В этом секретном документе семеро союзников тщательно выбирали слова. То, что «публикуемый оборонный бюджет СССР отражает [только] расходы Министерства обороны СССР на содержание личного состава Вооруженных Сил СССР» и т. д., выступало как теорема, из которой «представляется возможным исходить». Они не утверждали, что это факт. Далее они писали:
Относительно финансирования научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ, а также закупки вооружений и военной техники может быть заявлено, что необходимые ассигнования проводятся нами по другим статьям Государственного бюджета СССР, причем сопоставление этой части военных затрат СССР с затратами других стран на аналогичные цели лишено смысла вследствие принципиальных различий в структуре вооруженных сил, цен на вооружение, а также в механизме ценообразования.
Публичное сравнение советского военного бюджета с американским, заключали они, будет возможно «в 1989–1990 годах после того, как в Советском Союзе в ходе перестройки управления экономикой будет осуществлена намеченная радикальная реформа ценообразования», то есть через два-три года. «Выход на эти новые позиции позволит нам в определенной степени снять напряжение, которое длительное время существует в вопросе о размерах военного бюджета СССР».
Таким образом, в краткосрочной перспективе Ахромеев добился своего. 6 августа 1987 года ЦК принял постановление, согласно которому оборонный бюджет должен был быть рассекречен, но не сразу, а в течение ближайших двух-трех лет[424]. Это дало бы экспертам время для выработки цифры, которая была бы достоверной и при этом отвечала бы внешним целям советской дипломатии.
Результаты были представлены миру в несколько этапов. Выступая 15 августа 1987 года на Женевской конференции по разоружению, Горбачев подтвердил, что Советский Союз в принципе привержен большей военной открытости. На следующий день заместитель министра иностранных дел Владимир Петровский заявил на конференции, что опубликованный советский военный бюджет, составляющий 20,2 миллиарда рублей, в основном включает в себя лишь содержание войск и т. д. и является лишь частью полного бюджета. (Это подтвердило рабочие предположения, лежавшие в основе значительной части западных оценок советского оборонного бюджета в эпоху холодной войны, о которых говорилось выше.)
Наконец, спустя еще три недели Горбачев объявил, что открытые и сопоставимые цифры советского оборонного бюджета будут доступны в течение «двух-трех лет». На этом реализация постановления ЦК от 6 августа была завершена.
Если бы это постановление было чистосердечным, последующие месяцы должны были бы быть заполнены лихорадочной деятельностью. Чтобы в первом или втором приближении выявить тысячи скрытых перекрестных субсидий на военное производство и закупки вооружения, потребовалось бы провести масштабную бухгалтерскую работу, но нет никаких свидетельств того, что такая работа была кому-либо поручена или проведена. С другой стороны, как и предполагала «семерка», для получения результатов требовалась «радикальная реформа ценообразования», которая, как ожидалось, должна была сопровождать переход к рыночной экономике. Этого тоже не наблюдалось. Напротив, фактом является то, что никакой реформы ценообразования не произошло, потому что все серьезные меры по реформированию экономики были заблокированы сопротивлением и нерешительностью[425].
Пока власти бездействовали, баланс мнений в элите менялся. Осенью 1988 года в партийном журнале была опубликована длинная статья под названием «От культа секретности к информационной культуре»[426]. Ее автор, Владимир Рубанов, был старшим офицером КГБ, возглавлявшим исследовательский отдел «по вопросам защиты государственных секретов и правовых режимов обеспечения государственной безопасности»[427]. Хотя значительная часть статьи была написана в довольно общих и абстрактных терминах, она представляла собой полный отказ от существующего режима секретности. В ней содержался призыв к общественному обсуждению ограничений, которые следует накладывать на правительственную информацию, и к законному регулированию засекречивания на основе «презумпции несекретности»[428]. В ней советский читатель знакомился с американской системой надзора за информационной безопасностью, в том числе с ее общепризнанными недостатками. В ней подчеркивались как экономические издержки чрезмерной секретности, так и потери советской дипломатии от неспособности ответить фактами на западные дискуссии о целях и средствах СССР.
Это было в теории. На практике часы неумолимо тикали. Существовал внешний срок подачи данных: в апреле 1989 года Горбачев собирался посетить Лондон и хотел знать, что сказать премьер-министру Маргарет Тэтчер о военных расходах СССР и численности военнослужащих в Европе[429]. На практике внешний срок не сработал. Горбачев назвал в Лондоне численность военнослужащих, но не сделал никаких заявлений о военных расходах. Но существовал и внутренний срок. Согласно новым конституционным правилам, контроль за военным бюджетом должен был быть передан парламентскому комитету Верховного Совета СССР. Чтобы рассмотреть бюджет на 1990 год, его проект нужно было подать комитету уже осенью 1989 года[430].