Страх перед осведомителями распространил недоверие к незнакомцам по всему советскому обществу. Откуда нам это известно? Не напрямую, а благодаря ряду умозаключений. Во-первых, о существовании доносчиков было широко известно, хотя и не обязательно всем. Во-вторых, это знание вызывало страх перед любыми отношениями, кроме самых близких, что можно трактовать как недоверие к незнакомцам. В-третьих, долгосрочные последствия недоверия к незнакомцам были сильнее именно там, где присутствие информаторов было наиболее вероятным.
Начнем с того, что существование агентуры КГБ, окруженной покровом строжайшей тайны, было для многих общеизвестным секретом. Мемуары и рассказы людей свидетельствуют о широком распространении осведомителей почти в любой, если не в любой период истории СССР[363]. Другой вид свидетельств – буквально анекдотический: осведомители были предметом многочисленных анекдотов, которые распространялись и были записаны. В энциклопедии, содержащей около 6 тысяч советских политических анекдотов, под заглавием «Сексот и доносчик» значится 39 анекдотов – немного, но все же больше нуля[364]. Вот, например, анекдот № 1636, передающий ощущение не поддающегося подсчетам риска, исходящего от незнакомца:
Москва. У посольства стоит американская машина дорогой марки, последнего выпуска. Подходят с разных сторон два пешехода, невольно останавливаются. У одного вырвалось: «Замечательная заграничная машина!» Он тут же впадает в панику. Пытается исправить свою оплошность: «Замечательная советская машина. Думаю, она советская. Да, да, скорее всего. Конечно!» – «Вы что, не можете с первого взгляда отличить американский автомобиль от советского?» – «Я не могу с первого взгляда отличить сексота от порядочного человека».
Если учесть, что тайное наблюдение было строго секретным, как в общество попали сведения об информаторах? Даже сплетни и слухи должны где-то иметь свое начало. Можно предположить несколько возможных каналов распространения этих сведений. Один из них был фактором постоянным – это официальная идеология. На протяжении всего периода советской власти партийное руководство рисовало народу образ общества, окруженного и пронизанного врагами. Если каждый может быть шпионом, нетрудно сделать вывод, что каждый может быть и контрразведчиком.
Другим возможным источником сведений о наличии в обществе информаторов были отметки уровня воды, остававшиеся после периодически случавшихся бурных потоков террора и мобилизации общества. В такие периоды госбезопасность особенно жаждала личной информации, и об этой жажде сообщали кампании, призывавшие всех граждан выступать с разоблачениями[365]. Культ Павлика Морозова, который якобы донес государству на своего отца, сопротивлявшегося коллективизации, учил целые поколения школьников, как нужно жить[366]. Затем последовала коррекция: вслед за Большим террором последовала кампания против «клеветников» – те, кто писал в госбезопасность ложные доносы на своих коллег и соседей, теперь становились козлами отпущения за некоторые из наиболее очевидных несправедливостей. Кампания против клеветников получила широкую огласку и широко освещалась в прессе[367].
Наконец, неосторожность и неосмотрительность чиновников могли способствовать неофициальному пониманию роли информаторов в обществе. О них могли сплетничать в пивных или в разговорах с соседями[368]. Случалось, что сведения, полученные от осведомителей, по небрежности разглашались – и это могло позволить некоторым объектам слежки установить их личность[369]. Некоторые завербованные агенты выдавали себя по совестливости или неосторожности[370].
С этим связан вопрос о том, как далеко простиралась осведомленность об информаторах и где были ее пределы. Имеющиеся свидетельства об этом происходят от сравнительно образованных людей, городских жителей, оставивших дневники или воспоминания или общавшихся с западными людьми, часто журналистами или учеными. Возможно, осведомленность об агентуре КГБ была выше в городах или среди людей образованных или политически сознательных. Если это так, то это подтверждает идею, что осведомленность об информаторах как-то связана с их реальным присутствием в обществе. Но молчание людей менее образованных и живущих на большем удалении друг от друга оставляет эту догадку непроверенной.
Там, где знали об осведомителях, боялись незнакомцев. «Нельзя доверять никому, кроме своей подушки», – сказал один молодой человек американскому журналисту Хедрику Смиту, узнав, что один из его друзей донес на него в КГБ[371]. Возможно, сам того не зная, он почти повторил высказывание, приписываемое Исааку Бабелю, писателю предыдущего поколения: «Теперь человек разговаривает откровенно только с женой – ночью, покрыв голову одеялом»[372].
Следствием страха перед незнакомцами стала самоцензура. Женщина, чей отец был арестован в 1936 году, вспоминает, что их учили не болтать при посторонних[373]. В послевоенной Одессе еврейские родители учили своего ребенка тому, что сказанное дома нельзя повторять в школе или за пределами близкого круга[374]. Самые обычные люди инстинктивно вырабатывали собственные «конспиративные» нормы для повседневного выживания. При встрече с незнакомцами или дальними знакомыми считалось знаком порядочности не обсуждать политику, не жаловаться на дефицит и не расспрашивать о пропавших людях. Страх перед незнакомцами делал невозможными подобные откровения с кем-либо, с кем человека не связывало длительное и близкое общение.
Этот же страх ограничивал и размах горизонтальных социальных сетей. В любом кругу новый человек представлял собой неизвестный риск. «Мы не хотим личных отношений с таким количеством других людей», – говорили журналисту Хедрику Смиту[375].
Новый взгляд на долгосрочные последствия тайного наблюдения дают два недавних проекта, посвященных Восточной Германии до и после объединения. Антрополог Ульрике Нойендорф, сама уроженка ГДР, изучила жизненные истории десяти бывших жителей Восточного Берлина и Бранденбурга (дополненные другими короткими интервью) с целью выяснить, как тайная полицейская слежка повлияла на общество. Она стремилась выяснить, что чувствовали герои ее исследования в то время, сначала живя в ГДР под наблюдением Штази, а затем в период после объединения Германии. Она предлагает качественное резюме:
Во времена ГДР: паралич – осторожность по отношению к другим – безопасность – порядок – зависимость от системы в работе/комфорте – стыд – недоверие/доверие было еще более значимым, так как на карту было поставлено больше – гнев – разочарование – предательство – страх – неуверенность – диссоциативное поведение/бегство путем злоупотребления алкоголем.
Современная Германия: скептицизм – паранойя – цинизм – ностальгия (связанная с порядком и безопасностью) – события прошлого омрачают настоящую жизнь – стыд – недоверие/доверие – гнев – разочарование – крушение иллюзий – предательство – страх – неуверенность – диссоциативное поведение/бегство путем злоупотребления алкоголем или наркотиками[376].
В своем количественном исследовании экономисты Андреас Лихтер, Макс Леффлер и Себастьян Зиглох берут за отправную точку ряд качественных описаний восточногерманского общества, которые сильно напоминают те, что обнаружила Ульрике Нойендорф: широко распространенное осознание слежки со стороны информаторов, приводящее к страху перед незнакомцами и разрушению доверительных связей между коллегами, соседями, друзьями и членами семьи. Затем они ищут подтверждение этим закономерностям и их сегодняшним коррелятам, сопоставляя данные современных крупномасштабных опросов с историческими различиями в плотности сетей информаторов Штази в более чем 200 районах и окружных городах ГДР в 1980-е годы[377]. Разброс был значительным: в некоторых районах имелся всего один информатор на тысячу человек, в других – до десяти на тысячу[378].
Этот проект обнаруживает статистическую связь между более интенсивным наблюдением осведомителей в 1980-е годы и более низким уровнем доверия к незнакомцам и гражданской активности 30 лет спустя. Авторы интерпретируют эту корреляцию как причинно-следственную связь не только из-за течения времени, но путем исключения других исторических факторов, которые также могли быть ответственны за систематически более высокий уровень наблюдения в тех или иных округах[379].
В полном соответствии с тем, что могла бы рассказать литература по экономическому развитию, оказывается, что более высокий уровень слежки во времена ГДР связан с более низким уровнем образования, занятости, самозанятости и доходов в посткоммунистическую эпоху. По оценкам авторов, эти последствия могут объяснить половину разрыва в производительности и доходах между Востоком и Западом в объединенной Германии.
Эти выводы представляют интерес сразу на нескольких уровнях. Во-первых, весьма существенно, что последствия слежки проявляются в разных уровнях страха или недоверия в обществе. Спустя 30 лет недоверие сильнее там, где слежка была более интенсивной. Другими словами, жители районов ГДР не только поняли, что за ними больше (или меньше) следят, но и изменили свои социальные нормы и предпочтения в соответствии с этим опытом, и эти изменения сохранились на протяжении жизни целого поколения.
Во-вторых, оказывается, что способности к низовому политическому и экологическому сотрудничеству в гражданском обществе связаны между собой и не могут рассматриваться отдельно. Когда слежка подавляла политическое взаимодействие, направленное против режима, она вместе с тем наносила долгосрочный ущерб способности граждан объединяться друг с другом для продуктивного сотрудничества.
Наконец, если общество с низким уровнем доверия было порождено слежкой со стороны тайной полиции, интересно вернуться к вопросу о том, был ли подобный результат преднамеренным. Это кажется маловероятным по двум причинам. Во-первых, партийные лидеры стремились к доверию народа и требовали его. И, во-вторых, недоверие к чужакам мешало не только антиправительственной деятельности, оно еще и препятствовало КГБ собирать информацию. Эффективность операций КГБ зависела от способности агентов завоевывать и сохранять доверие окружающих, убеждая их в том, что на самом деле они не находятся под наблюдением. Случалось так, что объекты наблюдения не шли на контакт с осведомителями, основываясь не более чем на подозрениях. В ожидании проверки каждый информатор должен был пройти обучение и научиться преодолевать подозрения и завоевывать доверие. Кроме того, страх случайного разоблачения мог помешать вербовке потенциально полезных информаторов, как в случае с агентом Римкусом.
Во всех этих случаях страх перед доносчиками и связанное с ним недоверие к незнакомцам повышали оперативные расходы авторитарного государства и отнимали ресурсы, которые в противном случае можно было бы использовать для других целей. В очередной раз сработал баланс секретности и государственной мощности.