Отчеты, представленные в нашей выборке, демонстрируют значительные различия в том, как проходил процесс вербовки. В табл. 6.4 приведены некоторые измеряемые аспекты. Если считать, что отчеты нигде не грешат против истины, большинство эффективных агентов присоединились к числу негласных помощников добровольно. Только двое были завербованы под явной угрозой (агенты Бяржас-1 и Генис).
Это противоречит данным, приведенным в табл. 6.2. Против двух третей информаторов были компрометирующие улики, просто в большинстве случаев эти улики не были использованы.
Была ли вербовка предложением, от которого нельзя было отказаться? Никто из осведомителей в нашей выборке не отказался, но некоторых пришлось уговаривать. В других ситуациях, как мы знаем, кандидаты от вербовки иногда отказывались[355]. Возникает вопрос – а может быть, те, кто добровольно соглашался стать осведомителем, делали это потому, что опасались наказания в случае своего отказа?
Индивидуальные истории могут нам помочь разобраться в данных, но всех вопросов они не снимают. Прежде всего, для некоторых кандидатов предложение о вербовке означало невысказанную угрозу: КГБ было известно об их прошлом. Кандидат с компрометирующим прошлым мог считать, что в случае его колебаний КГБ решит об этом прошлом вспомнить. Лучше уж сразу согласиться, чем ждать, пока будет открыт этот ящик Пандоры.
Однако не ко всем случаям это относится. Могло быть и искреннее желание загладить вину за то, что было сделано в прошлом (агенты Неман и Рута). Для тех, кто чувствовал себя в ловушке юношеских проступков и искал путь к жизни уважаемого человека, к карьере, предложение о сотрудничестве с КГБ могло быть желанным: это был способ достичь цели. Были и промежуточные случаи (например, агенты Алгис и Генис). Очевидно, что сотрудники КГБ следили за членами подозрительных групп в поисках слабых звеньев, которые могли проявлять смешанные чувства по отношению к прежней деятельности и прежним соратникам. Само появление КГБ на горизонте могло склонить таких людей от сопротивления к сотрудничеству без какого-либо дополнительного давления[356].
Поэтому, прежде чем отбирать наших кандидатов для вербовки, КГБ подвергал всех их тщательной проверке. Существовала тайная стадия предварительного изучения, за которой часто следовали длительные беседы с кандидатом: например, в отчете об агенте Петраускасе отмечается, что сотруднику КГБ потребовалось провести целых двенадцать бесед с ним, чтобы удостовериться в его искренности. Это означает, что КГБ не выбирал (или не должен был выбирать) тех, кого можно было завербовать лишь принудительно, тех, кто не внушал особого доверия.
Кандидатов отбирали, и это является самым простым объяснением, почему случаев принудительной вербовки было мало: КГБ предпочитал тех, у кого уже был стимул к сотрудничеству, или тех, кому можно было дать эти стимулы без особого давления[357]. Наиболее легко было найти таких людей среди тех, кто в прошлом сопротивлялся советской власти, а теперь утратил былое мужество. Людей, оказавшихся в такой ситуации, можно было быстро убедить, что сопротивление бессмысленно и, если они проявят сопротивление, это может привести к ухудшению их положения.
Дополнительной иллюстрацией служат два информатора, которые, хотя и упоминаются в отчетах, в данных не фигурируют. Это отцы Корабельника и Командулиса, которых завербовали, чтобы они доносили на сыновей и их друзей. Данные по ГДР свидетельствуют о том, что доносительство на ближайших родственников иногда становилось камнем преткновения даже для крайне предрасположенных к сотрудничеству граждан[358]. Наши документы создают впечатление, что отцы были добропорядочными гражданами, с готовностью согласившимися шпионить за своими сыновьями (которые в итоге сами были завербованы в качестве информаторов). Но если оставить в стороне их политические взгляды и рассматривать их только как родителей, какой выбор у них был, когда КГБ вышел с ними на связь? Если бы никто не вмешался, их дети попали бы прямиком в лагерь. КГБ был единственным учреждением, готовым помочь. В таких обстоятельствах какой родитель скажет «нет»?
Однако любой из этих людей мог в дальнейшем пожалеть о содеянном. Как бы легко они ни согласились сотрудничать и какими бы мотивами ни руководствовались, они часто оказывались не готовы к психологической нагрузке, связанной с доносительством на близких друзей или членов семьи.
Табл. 6.4 показывает, что сотрудники КГБ не считали качество сотрудничества своих осведомителей само собой разумеющимся. В 40 % отчетов упоминается проверка работы новых осведомителей при помощи тайного сотрудника или другого информатора, при помощи подслушивания в той или иной форме. Возможно, проверка производилась не чаще. Но нельзя исключить, что практика проверки нового информатора третьими лицами считалась настолько нормальной, что не всегда упоминалась[359].
Некоторые виды некачественной работы не требовали проверки, поскольку были очевидны для куратора. Как видно из табл. 6.4, 40 % эффективных информаторов начинали лениться после вербовки, причем это случалось и с теми, кто проявлял готовность к работе. Их поведение выглядит очень узнаваемо для читателей, ходивших в университет, где каждый студент свободно выбирает себе курс, но многие все равно умудряются прогуливать занятия, не отвечать на сообщения преподавателя, сдавать заданную работу с опозданием или вообще не сдавать. Неохотно работающий осведомитель действовал точно в таком же ключе, пропуская назначенные встречи и сроки сдачи докладов, а когда его загоняли в угол, докладывал все устно, отказываясь фиксировать наблюдения в письменном виде[360].
Чтобы справиться с проблемами в работе, кураторам часто приходилось дополнительно вкладываться в своих агентов, повышая их уровень понимания ситуации и улучшая их навыки. В этом контексте часто встречаются два слова: привитие и воспитание. Привитие означало устранение недостатков в умениях информатора. Воспитание устраняло недостатки в понимании им патриотического долга перед Советским государством и КГБ.
Всех новобранцев требовалось обучить мастерству конспиративной работы: как подойти к интересующему человеку, не вызывая подозрений, какую информацию сообщить и как передать ее без риска разоблачения. Обучение не обязательно должно было быть сложным: например, агентам Генису и Гобису рекомендовалось читать литературу о шпионах и обсуждать ее со своими кураторами[361].
Отсутствие профессиональных навыков редко оказывалось серьезным препятствием, а безделье часто было сознательным выбором самого информатора. Оно прежде всего являлось нарушением доверительных отношений между агентом и куратором. Средством от безделья было восстановление доверия. Прежде всего необходимо было определить, на чьей стороне недоработка. Иногда вина лежала на офицерах КГБ. Согласно отчетам, один куратор снизил мотивацию Станислава, слишком доверяя ему. Другой снизил мотивацию Гобиса, проявляя к нему необоснованное недоверие. Чаще, однако, проблема была в агенте, который работал без полной отдачи из-за каких-то скрытых моральных или политических сомнений.
В таких случаях куратору приходилось заниматься перевоспитанием агента, целью которого было восстановление рвения к делу и доверия путем исправления его моральных и идеологических установок. Если работа агента улучшалась, достигнутый результат можно было закрепить материальным вознаграждением, свидетельствующим о благодарности и признании. Таким образом, перевоспитание и вознаграждение дополняли друг друга.
Процесс исправления образа мыслей часто вовлекал офицера в многочасовые подробные и, несомненно, однообразные беседы с агентом о роли СССР и компартии в истории и мировых делах, о достижениях и преимуществах советской системы, о правах и обязанностях гражданина. Чтение этих слов мало передает атмосферу подобных бесед. Вопрос о том, чего в этих беседах было больше – убеждения или запугивания, остается открытым. Возможно, агент Мир искренне выбрал путь сотрудничества, руководствуясь вновь обретенными убеждениями, возникшими благодаря общению с наставниками. Или же он решил, что идеологическое подчинение и лояльное сотрудничество – единственный способ прекратить пугающие разговоры. Может статься, убеждение и запугивание дополняли друг друга: безусловно, важной частью процесса было убедить агента, что дальнейшая защита религиозных или националистических ценностей неминуемо приведет его к потере статуса и к изоляции от общества.
Успешное перевоспитание могло быть подкреплено материальным вознаграждением. Это были денежные выплаты или подарки в виде дефицитных товаров или услуг (в одном случае – отдых на курорте). Важно, что в принципе услуги информатора не оплачивались. Вознаграждения должны были быть небольшими и отражать исключительные заслуги. Эти принципы соблюдались не всегда: в КГБ было известно, что некоторые агенты не справляются со своими обязанностями или уклоняются от них, и точно так же время от времени поступали сообщения, что некоторые кураторы злоупотребляют премиальными выплатами, поощряя рутинную работу и даже неисполнение обязанностей[362]. Однако в рассматриваемых документах мы видим, что выплаты и привилегии могли быть продуктивными. Вознаграждения тщательно продумывались и вручались не в мелочном духе поощрительных выплат за результат, а для подтверждения статуса агента, выражения уважения к его службе и укрепления доверительных отношений между агентом и куратором. В свою очередь, они повышали моральный дух агента, улучшали его мотивацию и заставляли работать с большей отдачей.