Нелегко установить, что именно привело того или иного гражданина к тайному сотрудничеству с КГБ. Рассказы о повседневных отношениях между осведомителем и куратором редки по нескольким причинам. В советское время уста информатора были запечатаны конспирацией. Когда советская власть рухнула, они остались закрытыми из-за социальной дискриминации или страха перед ней[344]. Историк Балтийского региона мог бы надеяться найти больше деталей в архивных личных делах информаторов, но КГБ, покидая страны Балтии, уничтожил или вывез в Москву самые главные документы, которые могли бы позволить воссоздать их истории. Только одна Литва недосчиталась многих десятков тысяч дел[345].
Несколько историй могут познакомить читателя с широчайшим разнообразием путей, приводивших человека к сотрудничеству с госбезопасностью. Эти случаи отобраны из уникального небольшого массива данных, который будет описан и обобщен в следующем параграфе. Они призваны не показать типичные примеры, а проиллюстрировать различные роли доверия в формировании эффективного осведомителя. Агенты обозначены кодовыми именами.
Завербованный в декабре 1959 года, агент Неман работал в КГБ, пытаясь найти путь к респектабельности и карьере. Он родился в 1925 году и был еще подростком, когда началась война. Литва оказалась под немецкой оккупацией, и юноша был отправлен в Германию в качестве подневольного рабочего. Там немецкие власти завербовали его для антисоветской пропаганды. Вернувшись в Советскую Литву, Неман поступил в университет, который окончил в 1951 году. Он начал работать на государственном радио. Но его перспективы были омрачены тем, что в военное время он сотрудничал с врагом. В какой-то момент его уволили по «политическим причинам», и некоторое время он работал учителем в средней школе. В конце концов его восстановили в должности, но он чувствовал, что по-прежнему находится под подозрением. Облако недоверия не рассеялось.
В 1957 году (с 28 июля по 11 августа) состоялся Всемирный фестиваль молодежи и студентов, в результате чего в Москву, непривычную к этому, съехалось огромное число иностранных туристов, и возникло множество поводов для слежки со стороны КГБ. Будучи журналистом, Неман смог принять участие в фестивале, что позволило ему встретиться со многими иностранцами, в том числе с западными журналистами. КГБ увидел в нем кандидата в осведомители и стал пристально наблюдать за ним. Во время командировки он оказался в одной комнате с «партийным работником», в действительности тайным сотрудником КГБ, который завязал с ним дружбу.
Считалось, что у Немана много талантов: он мог работать самостоятельно, без постороннего контроля, хорошо владел языками и умел завоевывать доверие незнакомых людей. Он был как раз тем человеком, которого КГБ мог бы использовать для работы с туристами в стране и за рубежом. Но зачем ему это? Главный интерес Немана был в том, что, по его мнению, карьера его не двигалась из-за военного прошлого, которое он не скрыл. Когда в декабре 1959 года КГБ предложил ему сотрудничество, он увидел в этом предложении средство искупления и ухватился за него обеими руками.
После этого Неман стал активным информатором. В Вильнюсе его свели с двумя западноевропейцами – дипломатом-мужчиной и журналисткой светской хроники (или «шпионкой»?), имевшей связи с Восточной Европой, литовскими эмигрантами и Ватиканом. Она пригласила его посетить Варшаву и Рим и снабдила запрещенными книгами – «Доктором Живаго» Бориса Пастернака, «Новым классом» Милована Джиласа и текстами литовских националистов. В КГБ наверняка ожидали, что иностранные шпионы будут агитировать советского гражданина именно так. Его отношения с журналисткой стали теплыми и доверительными.
В этот момент КГБ попробовал Немана в зарубежной поездке: он отправился с туристической группой в Китай. Это было еще до советско-китайского раскола, но отношения уже портились. Несомненно, он должен был рассказывать о поведении других туристов, и более чем вероятно, что сам находился под наблюдением, но в отчете об этом ни слова. Тем временем журналистка пригласила Немана посетить ее в Риме или Варшаве. КГБ планировал, что на следующем этапе Неман посетит Варшаву.
Его личные качества делали Немана идеальным рекрутом. Он попал во взрослое общество, подвергаясь дискриминации из-за плохого военного прошлого. С другим человеком можно было бы использовать это прошлое в качестве рычага, чтобы заставить его поступить на службу к КГБ. Неман не нуждался в угрозах. Он хотел избавиться от прошлого, рассматривал сотрудничество с КГБ как средство достижения этой цели и добровольно взял на себя обязательства. Его куратор ответил ему доверием.
Литовец 1908 года рождения, Римкус учился в семинарии в довоенной Литве, затем был националистом и журналистом христианско-демократического толка. В условиях вражеской оккупации он продолжил работу в Литве, что в 1945 году стало достаточным основанием для ареста и приговора к пяти годам принудительных работ. После освобождения он устроился работать агрономом в Клайпедском районе. Судя по отчетам, этот агроном привлек внимание КГБ по двум причинам. Во-первых, он располагал информацией о незаконном присвоении колхозной собственности, был этим возмущен и говорил, что передаст информацию в КГБ. (Присвоение, безусловно, было делом милиции. Сомнительно, что КГБ заинтересовался бы этим, если бы речь не шла об иностранцах или антисоветской деятельности.) Во-вторых, он, похоже, разочаровался в национализме и своих бывших товарищах-националистах, двое из которых, как ему было известно, жили поблизости по поддельным удостоверениям личности.
Первый раз КГБ обратился к технику под прикрытием. Когда его расспросили, он охотно поделился информацией об имущественных преступлениях. Сначала он умолчал о бывших националистах, но со временем поделился и этой информацией. Так он прошел проверку. Следующим шагом было открытое предложение завербоваться.
В этот момент кандидат запаниковал. В ответ на дальнейшие расспросы он сказал, что боится, как бы однажды, «в случае осложнения международной обстановки», его бывшие соратники не узнали об этом[346]. Ему было обещано, что никто никогда не узнает. На этом основании Римкус согласился на вербовку. Он стал эффективным информатором, помогая КГБ следить за националистами и их деятельностью как внутри страны, так и за рубежом.
Агент Римкус был не первым, кто беспокоился о стабильности советской власти в случае международного конфликта. В каждое десятилетие советской власти этот вопрос оставался одним из главных в докладах госбезопасности советскому руководству[347]. Как бы то ни было, КГБ сдержал свое обещание Римкусу. Его личное дело было либо уничтожено, либо вывезено в Москву в 1991 году. Сегодня мир может прочитать о Римкусе в тех делах, которые остались, но о его настоящем имени не известно ничего.
Когда-то агент Римкус был на стороне врагов Советского Союза. КГБ нашел его как раз в тот момент, когда он начал пересматривать свои взгляды. Оставалось одно препятствие – Римкус боялся разоблачения. Его вербовка стала возможной благодаря обязательству КГБ никогда не раскрывать его личность. Римкус мог принять это обещание за чистую монету, а мог решить, что у него нет другого выбора, кроме как согласиться, – это тонкое различие, но его необходимо принимать во внимание. В любом случае вертикальный обмен доверия на самоотдачу открыл ему путь к тому, чтобы стать эффективным информатором.
Этот человек жил в Шяуляе, провинциальном городе, который в годы холодной войны приобрел значение перевалочного пункта для советских ракетных войск. Еврей 1916 года рождения, с высшим образованием, свободно владеющий несколькими языками, он описывается как человек с округлыми чертами лица, спокойный, отзывчивый, общительный и деловой. Во время советско-германской войны он служил в Красной армии; в какой-то момент вступил в партию. Но по состоянию на конец войны несколько членов его семьи оказались за границей. В отчете не сказано, куда именно они уехали, но, несомненно, местом назначения был Израиль. В 1950 году, то есть во время позднесталинской кампании против еврейских «безродных космополитов», его исключили из партии за то, что он продолжал переписываться с родственниками.
МГБ, предшественник КГБ, завербовал агента Гобиса в июле 1951 года. Обстоятельства не сообщаются. Можно вполне обоснованно считать, что его скомпрометировали связи, которые он поддерживал с эмигрантами-евреями, один из которых активно участвовал в израильской политике. Нам не сообщают, был ли он завербован под давлением. Но известно, что он дважды просил освободить его от дальнейшего сотрудничества, но получил отказ, что говорит об отсутствии согласия.
Будучи агентом, Гобис оставался под наблюдением и следствием до 1957 года. Что узнал КГБ в результате слежки? Гобис не был нелояльным. Он жаловался другим, но только по бытовым вопросам (фраза, часто используемая КГБ для обозначения дефицита товаров). КГБ пришел к выводу, что агент Гобис не оправдывает своих возможностей не из-за нелояльности, а потому, что ему не доверяют и неправильно ведут с ним дела.
Всемирный фестиваль молодежи и студентов 1957 года, проходивший в Москве с 28 июля по 11 августа, предоставил КГБ возможность восстановить отношения с агентом Гобисом. Перед этим с ним связался израильский гость, который попросил встретиться с ним на фестивале, что КГБ теперь поощрял и делал возможным. После этого Гобис завязал целую паутину отношений с израильскими дипломатами и кишиневским евреем, авиационным инженером, который, очевидно, искал способ передать государственные секреты израильскому посольству. Существовали телефонные процедуры и кодовые слова. КГБ содействовал поездкам Гобиса между Вильнюсом, Москвой и Кишиневом. На момент составления отчета из авиационных секретов ничего не вышло, но КГБ стало известно многое о других гражданах, поддерживавших несанкционированные контакты с сотрудниками израильского посольства.
О важности задания свидетельствует примечание: «Псевдоним агента, фамилии его связей, пароли, места встреч по оперативным соображениям изменены».
Во время встреч с различными людьми Гобис сам находился под скрытым наблюдением уличных наблюдателей и подслушивающих лиц. КГБ узнал, что он, как правило, правдиво докладывал об оперативных вопросах. Но кое-что он все же утаивал, что соответствовало его прошлому поведению. В компании своих иностранных знакомых он постоянно жаловался на низкий уровень жизни и даже просил об одолжениях. Могут ли они помочь ему приобрести легковой автомобиль? Привезут ли они ему импортные товары? Агент рисковал скомпрометировать себя таким образом, хотя, по мнению КГБ, он «сам материально живет хорошо». Хуже того, Гобис умолчал об этом аспекте своего поведения, докладывая куратору, и тот узнал об этом только благодаря дополнительной системе наблюдения.
В свое время куратор поставил Гобиса перед фактом, отметив, что он весьма избирательно докладывает о собственном поведении и без каких-либо оснований жалуется на советскую жизнь. Это было сделано «осторожно и тактично», с целью избежать конфронтации.
В послесталинскую эпоху КГБ научился ценить Гобиса как заслуженного агента с непростой личностью. С ним обращались деликатно. В знак признания его заслуг его отправляли на водные курорты. На каждой встрече куратор находил время, чтобы поболтать с ним о состоянии мира и советского общества, послушать, как он рассуждает об изысканной художественной литературе и шпионских романах, которые куратор использовал для совершенствования своего мастерства, и, что немаловажно, напомнить ему о его долге признательности за повышение уровня жизни в СССР.
На первый взгляд, это была история о ранних ошибках, которые в итоге были исправлены. До Московского фестиваля 1957 года Гобис не справлялся с работой из-за отсутствия доверия. Когда ему поручили важную миссию, он поднялся на тот уровень, которого требовала миссия. Офицер-докладчик разглагольствовал:
Немаловажное значение в работе с агентом имеют правильно построенные с ним взаимоотношения. Взаимоотношения и работа должны складываться так, чтобы агент постоянно чувствовал интерес к работе, наше доверие, заботу и внимание к нему.
Чрезмерное доверие: агент Станислав
Железнодорожный служащий, агент Станислав работал на магистрали, соединяющей Вильнюс с Кузницей в Польше. Его работа предоставляла ему доступ к иностранцам и к международным перевозкам грузов и писем. Он был завербован по согласию («на идеологической основе») в 1958 году. Его куратор считал его способным, образованным, хорошо мотивированным и полностью готовым к сотрудничеству. До поры до времени все было хорошо.
Другой железнодорожник был уличен в контрабанде товаров через границу. Поскольку он работал в тесном контакте со Станиславом, который должен был знать об этом, возникли вопросы о поведении агента: он утаил от КГБ информацию о преступной деятельности коллеги. В свою очередь, это привело к вопросам о качестве его надзора: его куратор слишком ему доверял.
КГБ ужесточил обращение с агентом Станиславом. Куратор объяснил ему, как важно говорить правду и какие юридические последствия влечет за собой недонесение о преступлениях, особенно если они связаны с иностранцами и иностранными товарами. Отныне его держали на коротком поводке. Меньшее доверие и более строгий контроль сделали агента Станислава более эффективным. (С другой стороны, КГБ теперь имел против него компромат – доказательства того, что он скрыл преступление.) В дальнейшем он раскрыл множество других трансграничных преступлений, некоторые из которых были организованными, а также смог завоевать доверие людей, совершавших более значительные преступления против государства, и получить доказательства их деятельности.
В 1957 году 20-летний юноша был приговорен к пяти годам принудительных работ за участие в организованном сопротивлении советской власти в Литве. Он отбывал срок вдумчиво, ища компанию единомышленников, а также пытаясь больше узнать о политике. Его «долгий и сложный путь к сотрудничеству» с КГБ начался, когда он понял, что организованное сопротивление советской власти стало бесполезным. Поразмыслив, молодой человек пришел к выводу, что выбрал не ту сторону. Он боролся за общество, которого больше не существовало и которое на самом деле мало кто хотел восстанавливать. Тем временем Советский Союз строил будущее. До поры до времени он держал свое обращение в тайне.
К моменту освобождения из трудового лагеря молодой человек был готов заявить о своем исправлении. Сначала он думал о грандиозном публичном жесте, собираясь заявить, что отрекается от бывших товарищей и их целей и посвящает себя коммунизму. Поразмыслив, он пришел к выводу, что это мало кого убедит. Вместо этого он обратился в КГБ, чтобы предложить свои услуги в тайной борьбе с сопротивлением литовских националистов.
Агент Рута был тем самым редким случаем добровольца. Он ожидал, что КГБ встретит его с подозрением. Но его ждали с распростертыми объятиями. С точки зрения КГБ, молодой человек был идеальным рекрутом, будучи глубоко внедренным во «враждебную среду» антисоветского национализма до и во время пребывания в трудовом лагере.
Агент Рута пишет о своих кураторах в восторженных тонах. Первый, по имени Витас Домо, был с ним всегда доброжелательным и искренним. Второго, Юлюса Антано, он описывает так: «спокойный, медлительный, умный человек, опытный чекист». Оказавшись в их руках, Рута испытал редкий момент оптимизма и душевного спокойствия.
Медовый месяц длился недолго. Вскоре агент Рута начал подводить Юлюса Антано, пропуская встречи и не выполняя задания. Это ознаменовало начало личного кризиса, причины которого Рута держал в тайне. Толчком к этому кризису (объяснял он, оглядываясь назад) стало то, что в обществе он оказался в полной изоляции. В своем сознании он гордился достижениями Советского Союза и хотел совместно с другими работать над преодолением остающихся в нем недостатков – тех самых, которые использовали националисты для разжигания недовольства. Как лояльный гражданин он жаждал уважения и доверия со стороны других людей, которые чувствовали себя так же, как он. Но другие лояльные граждане по-прежнему избегали его и презирали, считая нераскаявшимся националистом, каким он по-прежнему представал со стороны. Единственными его друзьями были старые товарищи по сопротивлению, которых он внутренне отвергал[348].
Больше всего Рута ненавидел бывших участников сопротивления, которые избежали тюрьмы и теперь делали карьеру и даже вступили в КПСС, заявляя о своей верности советской власти, но делая это неискренне, из соображений выгоды. Напротив, Рута, как бывший государственный преступник, не мог сделать карьеру; он мог получить лишь непрестижную работу с «мизерной» зарплатой. Он замкнулся в себе и впал в депрессию, начал пить. В конце концов слег с туберкулезом легких.
Посетитель привел Руту к переломному моменту. «Когда Юлюс Антанович (Антано. – Прим. ред.) навестил меня в санатории, – пишет Рута, – он показался мне таким близким, словно отец. Я все более начал чувствовать какую-то внутреннюю любовь к чекистам, начал следовать им и подражать. Про себя я все чаще повторял слова Ф. Э. Дзержинского: «Чекистом может быть лишь человек с холодной головой, горячим сердцем и чистыми руками»… Это были словно упражнения самовнушения. Сегодня мне кажется, что победить тот бывший пессимизм, тот болезненный кошмар, мне как раз во многом помогло мое прошлое знакомство с Юлюсом Антановичем. Я ему благодарен на всю жизнь.
За несколько следующих лет Рута вышел из депрессии. Благодаря связям в КГБ он сменил место жительства, окончил институт и устроился на работу по специальности (не уточняется, на какую именно, но подразумевает проведение конференций, чтение лекций и какую-то сферу научной деятельности).
Чем еще конкретно помог ему КГБ? «Сказать трудно. Может быть, тем, что я всегда чувствовал доброжелательность и чистосердечность с их стороны, доверие ко мне, а может быть, тем, что я им верил. А скорее всего и тем и другим вместе взятым», – так описывал свое положение он сам. Что особенно важно, Рута больше не был одиноким. «Меня окружает много хороших людей. Они мне доверяют – и это главное».
На последних страницах своего рассказа Рута сообщает, что он успешно выполнил множество важных заданий по сбору сведений о бывших активистах националистического сопротивления, которых теперь выпустили обратно в общество. Иногда его приглашали написать об изменении «форм, методов и тактики» националистических групп. В заключение он давал советы кураторам, как давать задания по наблюдению, не вызывая подозрений, и напоминал, как важно позволять агентам проявлять определенную инициативу. Рута, похоже, стал элитным сотрудником, которому доверяли не только задания низкого уровня, но и консультации, и аналитическую деятельность.
Подведем итог. История Руты показывает психологическое напряжение негласного помощника, чьи мысли известны только КГБ. Доверие было тем ключом, который открывал осведомителю возможность выполнять свою роль. Сначала дверь была заперта с обеих сторон. КГБ повернул ключ с одной стороны, продемонстрировав доверие к Руте. Но этого было недостаточно: доверие КГБ не спасло Руту от отчаяния. Ему пришлось повернуть ключ с другой стороны, научившись доверять КГБ свои самые темные внутренние мысли.
Для КГБ было лучше всего, когда агент добивался доверия куратора и предлагал доверие взамен. Агент Рута жаждал единства с властью и доверия с ее стороны, но ему пришлось научиться доверять куратору свой самый глубокий страх – оказаться изолированным от общества. Агент Римкус согласился на вербовку без особых подсказок, но ему пришлось доверить КГБ свою новую личность. Агенту Гобису пришлось доверить КГБ знание о своих эгоистических побуждениях. Агенту Станиславу пришлось научиться доверять КГБ больше, чем своим коллегам-преступникам.
Можно усомниться в том, что наши истории рассказывают всю правду. Придя в КГБ, чтобы предложить свои услуги после долгих лет работы в националистическом подполье, агент Рута с самого начала почувствовал, что ему доверяют. Но если бы КГБ принял такое предложение за чистую монету, это противоречило бы всякой осторожности[349]. Представляется несомненным, что, в то время как офицеры, работавшие с агентом Рутой, не показывали ему своих сомнений, их коллеги за кулисами выяснили о нем все в мельчайших деталях. Агент Римкус, казалось, был готов к сотрудничеству и объяснял свои колебания по поводу вербовки лишь боязнью разоблачения, но не согласился ли он на сотрудничество только из-за страха, что его прошлое будет использовано против него? Не сохранил ли он лояльность к своим товарищам, даже поступив на службу к КГБ? Агент Гобис чувствовал, что ему доверяют важную миссию, но на самом деле КГБ держал его под дистанционным наблюдением: доверие, которое ему оказывали, было фальшивым. Агент Станислав стал более эффективным, когда его держали на коротком поводке, но теперь у КГБ были доказательства того, что он помогал скрывать преступление, что ставило его под явную угрозу.
Когда осведомитель выкладывался на работе, сильным мотивом могло быть желание завоевать доверие, особенно сильное у тех, чье прошлое было проблемным, как у агента Руты. Сотрудники КГБ признавали эту мотивацию, но полного доверия не оказывали. Хотя КГБ приходилось в определенной степени полагаться на своих агентов, простая осторожность требовала проверять их работу при всякой возможности. Допустив, чтобы в отношениях преобладало недоверие, можно было испортить агента, как это произошло с агентом Гобисом. Но и безоговорочное доверие не рекомендовалось: именно из-за слишком большого доверия чуть не был потерян агент Станислав. Наиболее разумным было проверять работу каждого агента, в духе русской поговорки: «Доверяй, но проверяй»[350].
Проблема принципала представлена здесь как проблема проверки того, насколько агент верен вертикальным отношениям, основанным на доверии. Эта проблема характерна для всех крупных организаций, где важно качество работы, независимо от формы собственности или социально-экономического контекста. Что делает отношения сотрудников КГБ с осведомителями достойными особого внимания? У них есть две отличительные особенности. Первая – это возможность принуждения агента, что стало возможным благодаря доступу КГБ к компромату. Другая заключалась в конечной цели – дать КГБ возможность проникнуть в дома граждан, церковные общины и сети неформальных отношений, чтобы узнать их секреты и, при необходимости, сорвать их планы.