За каждым осведомителем стоял куратор из КГБ. Отношения между куратором и осведомителем в конечном счете зависели от вертикального доверия – не только от доверия, и не требовалось, чтобы оно было слишком большим, но определенная степень доверия считалась необходимой.
Сама цель куратора подразумевала необходимость вертикального доверия. Цель заключалась в том, чтобы больше узнать о потенциальном противнике. Средством был обман: осведомитель должен был завоевать доверие объекта, чтобы затем предать его. В этом задании не было ничего рутинного. Осведомитель не был рабочим на конвейере, выполняющим механическое задание, которое можно прописать и проконтролировать с точностью до миллиметра. Для осведомителя качество исполнения – это все, причем слово исполнение означает как исполнение роли, так и выполнение задания.
На самом деле, чтобы быть эффективным осведомителем, требовалась высокая степень личной самоотдачи. Неохотный или неоднозначно настроенный информатор либо не сможет получить необходимую информацию, либо выдаст себя. В худшем случае он продолжит скрывать провал от куратора, оставляя КГБ в неведении относительно истинной картины дел.
Возможности КГБ по контролированию рисков были ограниченны. Куратор мог опробовать новых информаторов на заданиях, результаты которых были уже известны, или существовала возможность наблюдать или фиксировать выполнение задания. Иногда куратор так и поступал. Кроме того, он мог (и это тоже делалось) поставить хорошо проверенных информаторов наблюдать за новыми и неопытными. Но целью оставалось проникновение в такие места, куда КГБ не мог попасть без посторонней помощи. Только информатор мог узнать то, что нужно было знать сотруднику госбезопасности. Неизбежно наступал момент, когда КГБ должен был решить, доверять осведомителю или нет. Если на этом этапе информации агента нельзя было верить, сотрудничество теряло смысл.
Убедиться в вовлеченности агента в дело стало важнейшей задачей куратора. Такая формулировка задачи куратора показывает связь между вовлеченностью и доверием: одна сторона доверяет другой, веря, что другая сторона всерьез вовлечена в дело.
Вопрос о том, насколько осведомитель вовлечен в свою деятельность, был проблемным, даже когда речь шла о людях, выглядевших сверхлояльно. Чтобы стать эффективным осведомителем, требовалось время; решение не принималось вдруг. Решение было не только политическим, но и общественным, и моральным. Осведомителя могли попросить поставить интересы Советского государства не только выше интересов других государств, но и выше интересов коллег, соседей, близких друзей, членов семьи. Даже самый лояльный гражданин может почувствовать, что он разрывается надвое. Можно только представлять, насколько остро могли переживать конфликт между верностью близким и верностью государству те, кто был завербован из-за того, что их близкие родственники или они сами были вовлечены в антисоветскую деятельность.
Каждый агент был индивидуален, и КГБ требовались самые разные способы управления ими. Общим элементом был ритуал посвящения: в решающий момент объект выбирал кодовое имя и подписывал договор с КГБ. Кодовое имя включалось в формулировку или использовалось для подписи. Формулировка обычно обязывала агента сотрудничать с КГБ; часто она обязывала агента сохранять конспирацию в отношении своего сотрудничества. Символизируя личный характер обязательств, договор не соответствовал стандартному шаблону и обычно писался новым агентом от руки на русском или литовском языке, в зависимости от того, кто и с кем его подписывал[341].
По многим вопросам письменные условия договора хранили молчание. Обязательства, возлагаемые на агента, были совершенно общими, и в них не было даты окончания, поэтому никогда не наступал момент, когда агент мог сказать: «Я выполнил свою часть сделки». Куратор не давал никаких письменных обещаний и не предлагал никакого вознаграждения. Получение осведомителем признания, вознаграждения или защиты полностью зависело от доверия, то есть от уверенности в неписаном обещании сотрудника.
Если рассматривать условия, на которых информатор соглашался сотрудничать, как контракт, то этот контракт был крайне неполным. В экономике контракт называется неполным, когда одна сторона соглашается выполнить задание в обмен на вознаграждение (необязательно материальное), для выполнения задания играют важнейшую роль такие качества, как внимательность и усердие, и они не могут быть полностью оговорены в письменной форме[342]. Повседневные примеры неполных контрактов, с которыми читатель может быть знаком, включают контракты по найму, контракты о преподавании и обучении, контракты о публикации и брачные контракты.
Когда контракт неполный, это означает ряд следствий. Сам контракт оказывается лишь этапом в процессе, который обязательно начинается задолго до него и продолжается долгое время после. До заключения контракта идет поиск наилучшего партнера, и требуется внимательность и осторожность. Но и после заключения контракта не все просто. Какие бы усилия ни прикладывались до заключения контракта, лишь после его подписания каждая сторона узнает истинную степень самоотдачи другой стороны и понимает, какие дополнительные вложения могут потребоваться для поддержания духа этого договора.
Дух договора мог быть разным. Если сам фигурант был достаточно мотивирован, его вербовку фиксировали как основанную на «патриотических» или «идеологических» соображениях. В других случаях могло применяться принуждение (или шантаж). Учитывая неспокойную историю Литвы, многие граждане имели в своем прошлом что-то, что могло бы послужить рычагом давления на человека, не проявляющего энтузиазма. Если принуждение было явным, вербовку агента регистрировали как основанную на компромате.
Были и промежуточные случаи, которые можно классифицировать неверно. Иногда, как мы увидим, принуждение не озвучивалось вслух, но по факту существовало благодаря затруднительному положению фигуранта. Человек, на которого имелся компромат, вполне мог заключить, что КГБ в ответ на отказ от вербовки откроет ящик Пандоры с его прошлым. В таком случае давление могло быть мотивирующим фактором, даже если вслух не упоминалось[343]. Согласие на работу было вызвано скрытой угрозой, но вербовка фиксировалась как добровольная.
Таким образом, можно предположить, что не все случаи, когда принуждение было фактором вербовки, зафиксированы КГБ как таковые. В то же время, даже если принуждение было более распространено, чем можно предположить из записей, было бы удивительно, если бы оно хоть раз стало единственным фактором эффективной вербовки. Как уже говорилось, когда для выполнения задания важны внимательность и усердие, их нельзя обеспечить принуждением. Должно быть нечто большее, чем сила и страх.
В практике КГБ мы увидим разнообразные стратегии, которые мог выбрать куратор, чтобы активность его осведомителя не сошла на нет. Чувство вины и желание сделать карьеру были мощными стимулами для тех, кто хотел искупить вину за бунтарскую юность или забыть о прошлых проступках. Обучение или овладение профессиональными навыками позволяло агенту найти профессиональный интерес и чувство уверенности в хорошо выполненной работе. Длительное перевоспитание могло остановить откат назад. Подтверждение статуса давало информатору, порвавшему с одним подпольным сообществом, шанс обрести солидарность и признание в другом – тайном сообществе государственных агентов. В этом контексте случайные подарки и привилегии могли служить материальным сигналом уважения и признательности со стороны государства. Для осведомителя с неспокойной совестью они были еще и теми тридцатью сребрениками, которые обозначали точку невозврата.