«У нас отношения между людьми – дело смертельно серьезное, – сказал один советский ученый американскому журналисту Хедрику Смиту. – Нам неприятно, если на вечеринку приходит иностранец и приводит русских друзей. Это портит весь вечер, ведь, чтобы узнать человека и научиться ему доверять, нужно немало времени»[306].
Настоящая глава посвящена доверию и предательству доверия. Она описывает общество с низким уровнем доверия. Партийные лидеры загнали своих врагов в подполье. Потеряв своих врагов из виду, если можно так выразиться, они руководили страной, исходя из того, что враги прячутся у них под носом, заявляя о своей верности и выдавая себя за друзей. Если этих фальшивых друзей не обнаружить, они будут вступать в сговор друг с другом и с враждебными иностранцами, чтобы разрушить общество и ослабить государство. Единственной защитой от скрытого врага может быть армия тайных наблюдателей, способных просочиться среди граждан, завоевать их доверие, узнать их секреты и определить, на чьей они стороне.
Центральной фигурой этой системы был тайный осведомитель госбезопасности. Эффективность осведомителей зависела от двойных доверительных отношений. Эти отношения выглядели следующим образом:
Объект слежки (1) → Осведомитель (2) → Куратор
С одной стороны, осведомитель должен был заручиться доверием человека или группы, за которыми велось наблюдение. Осведомители не могли заставить кого-либо поделиться своими секретами. Они должны были завоевать доверие, чтобы потом предать его. С другой стороны, сотрудник госбезопасности должен был быть уверен в доверии своего осведомителя: агент, раскрывший операцию противнику или утаивший полученную информацию, не только был бесполезен, но и причинял вред. Настоящая глава посвящена этим двойным доверительным отношениям и тому, как они разъедали доверие в обществе и ослабляли мощность Советского государства.
Необходимо ненадолго остановиться на самом слове «доверие». Обширная социологическая литература насчитывает множество значений этого термина. Общей отправной точкой являются два человека (A и B) и действие (X), так что «A доверяет B сделать X». Обычно X – это часть последовательного обмена или совместного предприятия, которое приводит к длительным отношениям, сулящим выгоды для обеих сторон, но вместе с тем подвергающим А риску, что В может присвоить все плоды сотрудничества. Тогда А доверяет В, полагая, что В разделяет интерес А к Х ради поддержания их отношений[307].
Чтобы двойные отношения осведомителя были продуктивными, объект наблюдения должен верить, что осведомитель сохранит его тайну ради дружбы, которая, как ожидается, принесет поток долгосрочных взаимных выгод и не раскроет его другим ради своей выгоды. В свою очередь, осведомитель должен доверить офицеру госбезопасности тайну объекта наблюдения в расчете на обещанные ему долгосрочные выгоды (которые, как мы увидим, могли варьироваться от денег или подтверждения статуса до защиты от ареста) и на то, что его роль в получении информации не всплывет ни в его кругу общения, ни на суде.
В связи с этим возникает несколько вопросов. Прежде всего, на чем основано доверие? Социолог Барбара Мишталь группирует ответы по двум широким течениям социологической мысли. В одном течении А – человек общественный, оказывающий доверие под влиянием социальных норм и обязательств. В другом течении тот же самый А целеустремлен и преследует собственные интересы, оказывая доверие в соответствии с ожидаемой чистой выгодой[308].
Другой спорный вопрос заключается в том, должен ли В всегда быть человеком, знакомым А. Если В – незнакомец, можем ли мы сказать, что А доверяет В? Если В – это институт (например, суд) или социальная или профессиональная группа (например, юристы в целом), можем ли мы сказать, что А доверяет В? Некоторые настаивают на том, что доверие может быть только межличностным и основанным на личном знакомстве: если В – это «большинство людей» или какая-то безличная организация или группа, следует использовать другой термин[309].
Употребление слова доверие в этой главе намеренно эклектично и всеохватно. Моя аргументация не требует от читателя придерживаться какого-то одного значения или научной школы. Она допускает, что у доверия может быть много значений, опираться оно может на множество мотивов и они могут отличаться у разных людей и в разных ситуациях. Она инклюзивна в том смысле, что в главе рассматривается не только личное доверие, но и обобщенное доверие (к незнакомцам) и институциональное доверие (к политике и правительству). Для этого аргументация опирается на третье течение социологической мысли, согласно которому доверие может означать все, что люди имеют в виду, проходя социологические опросы о доверии, даже если в задаваемых им вопросах не указан конкретный человек, вызывающий доверие, или конкретная выгода, ожидаемая от доверия[310]. Чаще всего вопросы звучат так: «В целом насколько вы доверяете большинству людей?», или «В целом насколько вы доверяете большинству людей, которых знаете лично?», или «Даже если вы лично не имели или почти не имели контактов с этими институтами <…> насколько вы лично доверяете парламенту, полиции, государственному аппарату [вашей страны]?»[311].
Полагаясь на то, что респонденты сами разберутся, что означают эти вопросы, мы совершаем методологический скачок, подобный тому, который совершают экономисты и психологи, изучающие субъективное благополучие, спрашивая людей о том, что они чувствуют, вместо того чтобы заранее определять элементы хорошей жизни[312].
В чем ценность доверия? Доверие – один из механизмов, способствующих взаимовыгодному сотрудничеству в обществе. Доверие освобождает партнеров по предприятию от страха эксплуатации и предательства, независимо от того, является ли предприятие семейным, экономическим или политическим. Доверие существенно повышает уровень сотрудничества[313]. Если задача не требует особых навыков и легко понять, кто трудится больше, то принуждения или угроз вполне может хватить для налаживания сотрудничества, но если для выполнения работы важны качественное ее исполнение и усердие (например, если она состоит в точной передаче сложной информации) и проверить их непросто, то грубая сила может оказаться неэффективной. Должно быть нечто большее, чем сила и страх[314]. С этой точки зрения доверие имеет особую ценность, когда на карту поставлено качество работы.
Когда респонденты опросов сами определяют, что такое доверие, проверить результаты опроса можно путем сопоставления полученных показателей доверия с результатами совместной работы, которой отсутствие доверия могло бы помешать. Это непросто, в том числе из-за возможности обратной причинно-следственной связи (не только доверие может способствовать сотрудничеству, но и опыт сотрудничества может способствовать укреплению доверия), а также потому, что и сотрудничество, и доверие могут находиться под влиянием других факторов, которые варьируются в разных общественных условиях. Если распутать эти факторы, то окажется, что более высокий уровень общего доверия к обществу, измеряемый социальными опросами, связан с более высокими уровнями инвестиций и экономического развития и что часть этой связи, вероятно, является каузальной: снижение доверия приводит к сокращению инвестиций и развития[315].
Каково было состояние доверия в советском обществе? Имеются как качественные, так и количественные свидетельства; оба вида свидетельств требуют тщательной интерпретации.
Качественные свидетельства, записанные теми, кто имел непосредственный опыт жизни в советском обществе, были обобщены историками. Джеффри Хоскинг в своем обзоре этой темы объяснял разрушительность сталинских чисток «стремительным распространением всеобщего недоверия в обществе». После Сталина, как он считает, в семьях и трудовых коллективах доверительные отношения в какой-то степени восстановились, но «пароксизмы недоверия, проявившиеся в сталинском терроре… оставили неизгладимый след в советском ландшафте»[316]. Эти суждения согласуются с другими видами качественных свидетельств, которые будут рассмотрены ниже. Они не доказывают, что уровень доверия в советском обществе был ниже, чем в других странах, но высказанные в них предположения о том, как различные аспекты коммунистической власти могли снизить уровень доверия в обществе, звучат вполне правдоподобно.
Количественные данные опросов используются для обоснования тезиса, что низкий уровень доверия является характерной чертой современной России[317]. Можно ли распространить это суждение на советские времена? На момент краха коммунизма в Европе уровень доверия в обществе только начинали измерять. Все же Советский Союз просуществовал достаточно долго, чтобы РСФСР оказалась включена во вторую (1990 год) волну Всемирного обзора ценностей (World Values Survey). На вопрос о том, насколько они вообще могут доверять своим согражданам, 38 % российских респондентов ответили «вполне» или «отчасти». По этому показателю Россия заняла предпоследнее место из семнадцати стран, значительно уступив лидеру (Индии, 90 %) и ненамного обогнав ЮАР (35 %)[318].
Возможно, на момент крушения власти КПСС уровень доверия в российском обществе был низким. Но был ли он унаследован от Советского государства? В пользу такой интерпретации говорит то, что уровень доверия в обществе меняется медленно и, по-видимому, сохраняется на протяжении поколений. Если низкий уровень доверия был характерен для России в 1990 году, то, вероятно, в 1980-м или 1970-м все обстояло примерно так же.
Но тогда возникает более сложный вопрос: был ли низкий уровень доверия в позднекоммунистическую эпоху результатом правления коммунистов или же доверия в России всегда было мало? Скептик может указать на Китай, другую страну с травматическим опытом коммунистических репрессий. Как правило, Китай демонстрирует сравнительно высокие показатели доверия, а в 1990 году по результатам Всемирного обзора ценностей он оказался в середине списка по вышеуказанному вопросу. Это не означает, что коммунизм не оказал никакого влияния. Возможно, уровень доверия в Китае всегда был выше, чем в других странах, из-за факторов, свойственных китайской культуре или истории. Но если это так, то обратное может быть справедливо и для России. Может быть, уровень доверия является низким в российской истории только потому, что это Россия?
Более подробные данные о влиянии коммунистов у власти опять же заставляют высказать предположения, пусть они и не являются исчерпывающими. Известное исследование уровня доверия в Африке показало, что он сильно пострадал в результате работорговли. Это удалось выяснить благодаря тому, что уровень доверия, измеряемый в наши дни у различных этнических групп, оказался систематически связан с тем, насколько часто представителей этой группы обращали в рабство[319]. Если обратиться к советской истории, то исследование воздействия принудительного труда в сталинскую эпоху дает аналогичный результат: в наши дни потомки граждан, подвергавшихся такому воздействию, сообщают о более низком доверии к другим людям[320]. Для сравнения: другое исследование, посвященное воздействию дореволюционного крепостного права, показало, что принадлежность к потомкам крепостных не оказывает никакого влияния на современный уровень доверия[321]. Если сложить вместе результаты этих исследований, окажется, что пагубное влияние политики коммунистов на уровень доверия легче выявить, чем пагубное влияние принудительных учреждений дореволюционной России.
Можно ли сказать, что советские лидеры, применяя методы, ослаблявшие доверие в обществе, делали это сознательно? Желали ли они формирования общества с низким уровнем доверия? Для автократического правителя общество с низким уровнем доверия между гражданами должно иметь то преимущество, что те, кто мог бы объединиться друг с другом для противостояния ему, вряд ли найдут друг друга, а если и найдут, то, вероятно, будут избегать друг друга, опасаясь нарваться на провокатора. Советские органы власти всегда проявляли готовность к созданию и распространению недоверия, сея раздоры во враждебных обществах и государствах при помощи необоснованных слухов, фальшивок и дезинформации. Есть искушение сделать вывод, что советская политика и институты целенаправленно создавали общество с низким уровнем доверия.
Но подобный вывод был бы слишком простым, потому что советское руководство ничего не смогло бы добиться без сотрудничества миллионов чиновников и членов партии. Как утверждает политолог Йорам Горлицкий, «какими бы ни были его недостатки, Советское государство демонстрировало слишком высокий уровень сотрудничества, чтобы его можно было просто списать на всепроникающее или всеобъемлющее недоверие»[322]. Хотя Советское государство могло бы добиться высокого уровня сотрудничества, используя принуждение и слежку для компенсации недостатка доверия, партийные лидеры вместе с тем осознавали, что доверие важно для успеха их проекта и для их собственного выживания. Горлицкий показывает, что в частном порядке они непрестанно говорили о доверии и о том, как его поддерживать. На публике они подчеркивали важность доверительных отношений между партией и народом. Эту концепцию высмеял драматург Бертольт Брехт после восстания берлинских рабочих в 1953 году: народ утратил доверие партии, сказал он, поэтому партия должна теперь «распустить народ и выбрать новый»[323].
Чтобы лучше понять основы сотрудничества в советской системе, некоторые ученые разработали концепцию «принудительного доверия», применяя ее к отношениям, основанным на лишении независимости (доверяй мне, потому что какой у тебя еще выбор?) или принудительном контроле (доверяй мне, потому что я знаю твои позорные тайны)[324]. Эта терминология уводит идею доверия слишком далеко от рассмотренных нами выше научных и повседневных значений. Отличительный признак «принудительного доверия» – принуждение, а не доверие[325]. Однако эта теория указывает на необходимость понять, как работает доверие среди людей с неравным статусом.
Статус, который имеет значение в данном контексте, – это ранг в иерархиях, характеризовавших формальные организации советского общества. Экономисты Альберт Бретон и Рональд Уинтроуб определяют иерархии как сочетание вертикальных отношений (между принципалом и агентом более низкого ранга) с горизонтальными отношениями (между агентами одинакового ранга). По их мнению, эффективность работы организации повышается, когда принципалы и агенты строят взаимное доверие по вертикали: работник, который верит, что начальство вознаградит и защитит его, с большей вероятностью будет работать на осуществление целей начальства и сообщит начальству, если эти цели окажутся под угрозой. Горизонтальное доверие, с другой стороны, плохо сказывается на производительности организации, поскольку работники, доверяющие друг другу, будут скорее защищать друг друга от начальства, чем сотрудничать для достижения его целей[326]. Таким образом, вертикальное и горизонтальное доверие, скорее всего, заменяют, а не дополняют друг друга[327].
В практическом плане эта глава посвящена массовой слежке за обществом. Массовая слежка была делом особой иерархической организации – советской тайной полиции и ее агентуры. Мы увидим, что вертикальное доверие было ключом к продуктивному сотрудничеству между КГБ и его информаторами. Вместе с тем причиной слежки КГБ было взаимное недоверие народа и правящей компартии. С одной стороны, партия держала народ в неведении и под тайным надзором. С другой стороны, те люди, у которых были сомнения в отношении партии и ее правления, осознавая слежку и опасаясь попасть под подозрение, держали свои сомнения при себе. Партия следовала конспиративным нормам, и народ поступал точно так же. В свою очередь, повсеместная замкнутость и подозрительность по отношению к другим осложняли надзор.
Читатель может задаться вопросом, есть ли в этой теме что-то особенное. В конце концов, у каждого государства есть враги, есть они и у либеральных демократий, и все государства занимаются контрразведкой. В каждой стране есть службы безопасности, которые практикуют слежку и вербуют информаторов[328]. Что отличало коммунистические государства, так это использование тайных осведомителей для наблюдения не только за небольшим числом подозреваемых в активной враждебности по отношению к правящим коммунистам, но и за куда большим числом «потенциальных» и даже «несознательных» врагов. Под наблюдением находились все, кто проявлял признаки несанкционированного отклонения от политических и общественных норм или высказывал несанкционированную критику политического или общественного строя СССР, хотя такое поведение вряд ли когда-либо было обусловлено прямыми указаниями иностранцев и скорее свидетельствовало об общем влиянии идей и ценностей, обозначенных как чуждые.
С этим было связано чрезвычайно широкое определение разведывательной деятельности, включавшее в себя не только выведывание секретов профессиональными шпионами, но и несанкционированное распространение любых взглядов и моделей поведения, которые могли нарушить социальный и политический порядок. В рамках этого исключительно всеобъемлющего определения практически любой человек мог оказаться шпионом. Если же шпионы могут оказаться где угодно, то вполне естественно, что ловля шпионов принимает форму массовой слежки[329].
Исключительно широкий размах советской контрразведки означал, что и число советских контрразведчиков было исключительно велико. Мы увидим, что число тайных осведомителей КГБ на два порядка превышало число информаторов ФБР в Штатах на том же этапе холодной войны.
Осведомители воздействовали на отношения между Советским государством и обществом двумя путями. Первый: они изменяли баланс информации в пользу государства, заблаговременно предупреждая о мелких проявлениях и действиях, которые могли стать предвестниками более значительных нарушений политического порядка. В результате государство обычно на шаг опережало граждан, упреждая или своевременно пресекая подобные тенденции. Примечательно, что информаторы смогли добиться этого именно потому, что, работая под прикрытием, они не говорили, что они – агенты государства. Они чаще были знакомыми – одноклассниками, коллегами, соседями, собутыльниками.
Отсюда логически вытекал второй вид воздействия осведомителей на отношения между государством и обществом. Хотя факты слежки подвергались строгой цензуре, в советском обществе, судя по всему, было широко распространено представление о том, что КГБ использует немало скрытых осведомителей, что эти люди стремятся использовать дружбу или заводить друзей, чтобы выдать других людей государству, и что нельзя быть уверенными в том, кто окажется осведомителем. Это привело к распространению страха перед осведомителями и ослаблению межличностного (или горизонтального) доверия.
Тайное наблюдение было одним из факторов, ведущих к формированию общества с низким уровнем доверия. Для властей низкий уровень доверия в обществе имел как плюсы, так и минусы. К плюсам можно отнести то, что низкий уровень доверия ограничивал сферу действия горизонтальных социальных сетей и снижал вероятность того, что обычные люди присоединятся к организованной критике режима или сопротивлению ему. Это укрепляло власть партийных лидеров. Но низкий уровень доверия также ограничивал то, чего они могли бы добиться своей властью. Эффективность государственных инициатив снижалась, потому что недоверие сокращало поддержку населения и осложняло сотрудничество между гражданами. Таким образом, хотя тайное наблюдение укрепляло безопасность режима, безопасность достигалась за счет ослабления государственной мощности. С этой точки зрения картина происходившего укладывается в идею баланса секретности и мощности государства.
В первой части этой главы будет описана агентурная сеть КГБ в Советской Литве: сколько она насчитывала человек, каковы они были и где действовали. В ней будут приведены различные виды документальных свидетельств, проливающих свет на то, какими качествами обладал эффективный осведомитель, каким «контрактом» с КГБ оформлялась его вербовка, а также на различные аспекты его подготовки и мотивации. Уникальная коллекция документов начала 1960-х годов демонстрирует нам целый ряд историй о вербовке и подготовке информаторов. Мы увидим, что построение вертикального доверия было ключевым моментом в отношениях осведомителя и сотрудника госбезопасности.
В свою очередь, операции агентурной сети КГБ зависели от отношений между обществом и государством. Кажущийся парадокс заключается в том, что эффективность осведомителей в сборе информации зависела от оперативной секретности, но существование агентуры было общеизвестным секретом. Непосредственным следствием этого общеизвестного секрета был страх перед осведомителями, нарушавший горизонтальное доверие в обществе. Этот страх повышал цену массового наблюдения, от которого зависело выживание режима. В результате был нанесен долгосрочный ущерб обществу и экономике.