Цена, которую платил тот, кто становился объектом подозрений, была разной в разное время. С первых лет своего существования советская власть начала собирать и использовать исторические записи, опросы, данные переписей и регистраций в милиции, чтобы составить опись населения по признакам политической и социальной неблагонадежности[282]. В годы Гражданской войны принципы классовой справедливости позволили революционным трибуналам решать, кто виновен в преступлении против революции, на основании не столько улик, сколько социального происхождения подозреваемых[283]. К 30-м годам НКВД располагал картотеками, в которых значилось 10–15 % населения (вероятно, 15–30 % взрослого трудоспособного населения), классифицированных по степени общественной опасности каждого человека[284]. В ходе «массовых операций» и «национальных операций» 1937 и 1938 годов личные дела миллионов «бывших людей» стали основой для ареста или казни по подозрению в принадлежности к врагам. Потенциальных врагов видели в бывших землевладельцах, «кулаках», торговцах, священниках и представителях этнических меньшинств, которые подозревались в лояльности соседним государствам[285].
Проблема статистической дискриминации заключается в том, что на каждое правильное предсказание приходятся предсказания ложноположительные и ложноотрицательные. Когда коммунистические режимы пытались предсказать, кто окажется их врагом, ложноотрицательными примерами были те люди, что прошли тест, не вызвав никаких подозрений, были классифицированы как лояльные граждане, а затем поднялись по карьерной лестнице, заняв должности, позволявшие использовать привилегию допущенных лиц в эгоистических или антиобщественных целях. Ложноположительными примерами стали невинные жертвы – лояльные граждане, которые стремились получить образование, сделать карьеру и получить такие награды, как зарубежные поездки, но не смогли этого сделать по вине какой-то детали из прошлого, вызвавшей подозрение, из-за которого они оказались в числе недопущенных.
Сталин понимал, что ложноположительные результаты (то есть невинные жертвы) неизбежны. Он заявлял, что, поскольку распознать врага нелегко, цель будет достигнута, даже если только 5 % казненных действительно окажутся врагами[286]. Ему вторил и Николай Ежов, реализовавший этот принцип на деле: «Лучше пусть пострадают десять невинных людей, чем один шпион ускользнет от расплаты. Лес рубят – щепки летят»[287]. Однако, как оказалось, ложноположительные результаты не были единственной проблемой. После начала войны в 1941 году стали очевидными много ложноотрицательных результатов. Это миллионы советских граждан, вставшие на сторону врага, хотя до этого не было никаких оснований подозревать их в нелояльности[288].
Если у Сталина никогда не было сомнений, то его преемники понимали, что массовые убийства на основе подозрений слишком дорого обходятся, принимая во внимание, что и выгода от них весьма сомнительна. Через 20 лет после смерти Сталина, в период, из которого мы берем наши данные, те, кто имел подозрительное происхождение или порочащие связи, подвергались слежке, не могли получить высшее образование, продвинуться по службе и выехать за границу, но их редко задерживали или убивали. Таким образом, цена подозрительности в 1960–1970-е годы была значительно ниже, чем в 1930–1940-е. Тем не менее подозрение продолжало быть основанием для отстранения человека от ответственной работы.
Как это повлияло на эволюцию советской системы? Идея о том, что Советское государство упорно исключало наиболее компетентных и талантливых людей, существует давно. Описывая создание Сталиным номенклатурной системы отбора кадров, его биограф Стивен Коткин отмечает: «Сталин придавал большое значение компетентности, которую он интерпретировал через призму лояльности» – другими словами, члены партии считались компетентными тогда, и только тогда, когда они беспрекословно следовали линии партии и лояльно выполняли партийные директивы[289].
Экономисты Георгий Егоров, Константин Сонин и Алексей Захаров развивают эту линию рассуждений дальше. Егоров и Сонин утверждают, что люди из окружения диктатора, которых он должен бояться больше всего, – это самые компетентные люди, ведь они могли бы занять его место. Исходя из этого, они предсказывают, что при рассмотрении вопроса о том, кого продвигать по службе, диктатор будет более тщательно проверять на лояльность людей более компетентных, чем тех, кто в силу меньшей компетентности представляет меньшую для него угрозу[290]. Другими словами, диктатор, думающий о безопасности, должен отказаться от компетентности в пользу лояльности. Захаров утверждает, что диктаторы, которые ценят компетентность и продвигают более способных подчиненных, будут править менее долго. Чем дальновиднее диктатор, тем большее предпочтение он должен отдавать лояльности перед компетентностью (а не наоборот, как иногда предполагается)[291].
Негативный отбор – это предсказанный результат. А еще это именно то, что, по мнению современных наблюдателей, они видели перед собой. «Негативный отбор» на «раболепие, жестокость и грубость ума» – так выразился Роберт Конквест, исследователь сталинского террора, описывая формирование руководящего класса Советского государства[292]. Почти те же слова использовал польский экономист Влодзимеж Брус, заметивший, что коммунизм имеет тенденцию к «негативному отбору» на «раболепие и конформизм»[293].
На деле, как мы видели, тот резерв, из которого Советское государство выбирало своих госслужащих, прореживал КГБ, отсеивая всех, кого реально было заподозрить в вольнодумстве или нонконформизме, всех, кто казался космополитом или имел связи с большим миром, всех, чей жизненный опыт или контакты с другими культурами и образами жизни могли заставить их сопротивляться советскому образу действий или привнести диссонирующую точку зрения. Это и правда выглядит как описанный современниками механизм негативного отбора.
Отвлечемся на минутку от изучения коммунистического мира. В социологической литературе высказывается предположение, что общественные издержки дискриминации возникают двумя путями. Один путь – это качество конкуренции, другой – качество сотрудничества.
Разделение людей на группу «своих» и группу «чужих» препятствует конкуренции, позволяющей индивидуальным талантам найти наилучшее применение. В краткосрочной перспективе возникает негативный отбор, поскольку более талантливые члены группы аутсайдеров не допускаются к продвижению по службе, а их место занимают менее талантливые «свои». Дискриминация в сфере образования умножит эти потери в долгосрочной перспективе, поскольку образовательный капитал будет неправильно распределен в пользу менее талантливых «своих».
Хотя дискриминационные барьеры, с которыми женщины и этнические меньшинства сталкиваются в западных странах с рыночной экономикой, стали ниже, чем раньше, издержки, связанные с сохраняющимися барьерами, как считается, остаются значительными. Полное устранение расовых барьеров на пути конкуренции на рынке труда во французской экономике могло бы увеличить ее ВВП на 16 %[294]. Исследование экономики США показало, что снижение барьеров на пути трудоустройства женщин и чернокожего населения обеспечило две пятых реального роста доходов за полвека с 1960 по 2010 год; снижение неблагоприятных факторов в сфере образования дало больший выигрыш, чем снижение дискриминации при найме на работу. Полное устранение оставшихся барьеров позволило бы увеличить ВВП США еще на 10 %[295].
Дискриминация, осуществлявшаяся КГБ, тоже имела отрицательное воздействие на мотивацию. Она повышала личный риск, связанный с инвестициями в навыки и квалификацию. Человек мог потратить годы на обучение и подготовку, а затем обнаружить, что из-за компромата его карьера остановилась на полпути. Для некоторых – в Литве таких людей было немало – риск, что вскроется сомнительное прошлое, мог стать причиной отказа от приобретения навыков, которые привели бы к продвижению по службе. В ситуации, когда все решал КГБ, спокойная жизнь низкоквалифицированного и низкооплачиваемого работника могла выглядеть предпочтительнее, чем поиск карьерного роста и риск подвергнуться проверке. Таланты таких людей оставались неиспользованными или неразвитыми.
В любом обществе существуют барьеры на пути талантливых людей из менее привилегированных слоев. Докоммунистическая межвоенная Литва накладывала множество ограничений на права женщин и этнических меньшинств, в частности евреев[296]. Может быть, вместо того чтобы фокусироваться на негативе (дискриминация тех, кто стал изгоем при коммунистическом правлении), нам следует отметить позитив (дискриминация в пользу ранее маргинализированных групп)[297]? Или коммунистическое правление означало всего лишь замену одной касты другой?
Несомненно, приход советской власти в Литву расширил возможности для многих женщин и многих евреев[298]. Однако советская власть не создала конкурентного рынка труда. Вместо этого она прикрепила ярлыки к населению, позволив перераспределить власть и привилегии в пользу тех, кто считался лояльным. Это благоприятствовало евреям, которые были готовы вкладывать свои усилия в установление советской власти. Позже это сработало против них – это произошло, когда их перевели в категорию потенциальных агентов нового государства Израиль. Вместо того чтобы выровнять условия игры, советские классовые ярлыки заменили старые формы дискриминации новыми, закрепив новую стратификацию общества[299].
Еще одним каналом воздействия дискриминации является качество сотрудничества. Идея заключается в том, что группа людей с разными, но взаимодополняющими способностями, опытом и знаниями будет сотрудничать и внедрять инновации более продуктивно, чем группа людей, которые все одинаковы[300]. По идее, исключение «чужих» может только уменьшить разнообразие кадрового резерва, что приведет к шаблонному мышлению и стагнации.
Разнообразие не всегда однозначно является благословением. Считается, что увеличение генетического или этнолингвистического разнообразия населения может и разрушить общество, ослабив солидарность и способствуя конфликтам, по крайней мере если перейти известные границы[301]. Ключевым моментом здесь является то, что для реализации выгод от разнообразия необходимо, чтобы оно выражалось вслух. Невозможно извлечь выгоду из разнообразия, если люди не могут в полный голос заявить о разном опыте и разном понимании и если этим различиям не разрешается нарушать устоявшийся образ мыслей и действий. Задача, одним словом, состоит в том, чтобы управлять подобными нарушениями, не скатываясь к всеобщему разрушению, то есть осуществлять постоянное балансирование, следя за тем, чтобы изменения не выходили за разумные рамки.
Советские институты исключали такое балансирование. Подавление подрывной деятельности было буквально первоочередной задачей контрразведки КГБ[302]. Советские лидеры опасались, что открытые споры о целях и ценностях советского общества ослабят авторитет правящей партии и приведут к гражданскому конфликту. В их глазах разнообразие, обусловленное «чуждым» социальным происхождением и нонконформистскими взглядами, всегда представляло собой угрозу, которую необходимо было подавлять. Примером служит немалое этнолингвистическое разнообразие, наблюдавшееся по всей длине и ширине Советской земли. Оно было неизбежным фактом, но советские лидеры, начиная со Сталина, были полны решимости свести к минимуму его политическое значение. В 1930 году Сталин заявил, что этнокультурные различия, пока они неизбежно не исчезнут, должны ограничиваться вопросами «формы» (такими, как одежда и язык), а все советские культуры будут иметь одно и то же социалистическое «содержание»[303].
Эта формула продолжала управлять советской политикой «национальностей» еще долго после того, как ее автор перестал упоминаться. Она не противоречила, по крайней мере в глазах властей, ни всеобщей обязательной этнической самомаркировке, ни официальной поддержке нерусских языков и нерусских элит, поскольку этнические и языковые различия должны были быть чисто формальными, а смыслы и практика – точно соответствовать содержанию официальных норм и центральных директив[304].
Система КГБ по защите государственной тайны и государственной безопасности была разработана таким образом, чтобы не допускать к ответственным должностям людей с диссонирующими ценностями и жизненным опытом. Эти люди, исключенное меньшинство, могли быть не умнее, не образованнее, не талантливее других. Но они могли предложить нечто иное. И именно этот риск – риск, что доля инакомыслия может привести к изменениям в конструкции или механизмах работы государства и плановой экономики, – был причиной, по которой их необходимо было исключить из числа «своих».
В заключение следует отметить, что тайное использование компромата КГБ отражает еще один аспект советского баланса секретности и государственной мощности. Чем больше советский режим пытался повысить свою безопасность, отстраняя подозрительных людей от секретной работы, тем больше он вредил человеческому потенциалу государства. В конце 30-х годов сталинское пристрастие к лояльности в ущерб компетентности достигло такой крайности, что среди миллионов людей, убитых или оказавшихся за решеткой, оказались даже ученые и инженеры мирового уровня; в то же самое время важнейшие отрасли науки и техники были переданы откровенным мошенникам, таким как Трофим Лысенко, чьи ошибочные псевдомарксистские утверждения о селекции и адаптации растений навязывались агрономам и колхозникам[305].
К 70-м годам у преемников Сталина было время пересмотреть его наследие. Советское государство больше не пыталось убивать «чужих» или физически исключать их путем заключения в тюрьму или депортации в отдаленные районы. По большей части оно пыталось удержать их в обществе, но при этом дискриминировало их выверенным способом, стремясь не допустить их к должностям, связанным с управлением и влиянием на других. Правительство стремилось отчасти восстановить мощность государства, вместе с тем в достаточной степени защитив свои тайные каналы связи. В тот момент, который мы наблюдаем в настоящей главе, Советское государство было в большей степени открыто для конкурирующих и разнообразных талантов, чем во времена Сталина. Тем не менее оно оставалось крайне скрытным и подозрительным по отношению к тем, кто был достаточно честолюбив, чтобы претендовать на госслужбу, и за это по-прежнему приходилось платить. Так Советское государство вновь оказалось на нисходящем склоне баланса секретности и государственной мощности.
Уже описанный механизм действовал следующим образом. КГБ был привратником в мир секретной работы, а секретный компромат – его инструментом власти. Такое использование секретности способствовало повышению благонадежности лидеров правящей партии, но при этом наносило ущерб государству, ослабляя его людской потенциал. В среднем отбор служащих осуществлялся на основе соответствия утвержденному шаблону семейной жизни и образа жизни в целом. Диагноз «негативный отбор», предложенный Конквестом и Брусом, вполне подходит. Отбор на «раболепие»? Возможно, во многих случаях, если не во всех. На «конформизм»? Да; собственно, в этом и был смысл.