Каждая значимая советская организация получала секретные планы и другие инструкции от вышестоящих органов по защищенному каналу связи через свой секретный отдел. В свою очередь, секретный отдел был укомплектован членами партии и контролировался непосредственно госбезопасностью. В этих условиях КГБ отвечал не только за секретную связь, но и за подбор людей на должности, требующие доступа к секретной связи. По сути, на советском рынке труда существовало разделение на секретную и несекретную работу, которое никто не мог преодолеть без допуска от КГБ.
Советская экономика страдала от постоянного дефицита. Дефицит, ставший результатом мобилизационного стиля административного распределения, распространялся практически на все товары – от зубной пасты и туалетной бумаги до бензина. Из-за дефицита предложения по сравнению со спросом их стали называть «дефицитными товарами». Поскольку товары были в дефиците, то и работники, необходимые для их производства, тоже. Возможно, не следует удивляться и тому, что, по крайней мере в Литовской ССР, еще одним дефицитным товаром оказались и лояльные властям работники.
Нехватка лояльных руководителей в Литве имела две непосредственные причины. Со стороны предложения следственные возможности местного КГБ по расследованию большого числа вызывающих сомнение дел и вынесению по ним решений были ограниченны. Со стороны спроса сфера секретной работы, как правило, расширялась быстрее, чем несекретная занятость. В результате КГБ постоянно пытался угнаться за растущим спросом на сотрудников, получивших допуск.
Для страны с трехмиллионным населением КГБ Литовской ССР был небольшой организацией. В 1960-е – начале 1970-х годов в нем работало порядка 1200 офицеров и других наемных сотрудников, две трети из которых находились в Вильнюсе, а остальные были разбросаны по другим городам и населенным пунктам Литвы. В Вильнюсе в Управлении контрразведки работали 140 кадровых офицеров, 26 из которых относились к хозяйственному отделу[256].
Сотрудники хозяйственного отдела КГБ, вероятно, были на голову выше среднего уровня. В 1977 году три четверти из них имели высшее образование[257]. Этим они выгодно отличались от трудовых ресурсов Литовской ССР в целом, менее половины которых, согласно переписи 1970 года, имели высшее образование (включая незаконченное)[258]. В помощь себе КГБ создал собственную сеть гражданских информаторов на важных заводах и в конторах, тоже людей относительно хорошо образованных и мотивированных. В 1968 году хозяйственный департамент насчитывал 239 информаторов (малая доля от примерно 9 тысяч информаторов КГБ различных категорий, насчитывавшихся в то время в Литве). Типичным информатором был инженер с высшим образованием в возрасте от 25 до 50 лет и с опытом сотрудничества с КГБ от 5 до 15 лет. Особый интерес представляет тот факт, что КГБ обладал компроматом только на 13 информаторов из 239. Более того, согласно записям, из этих 13 человек лишь пятерых пришлось шантажировать, чтобы склонить к сотрудничеству; остальные, хотя и были уязвимы, согласились работать на КГБ без давления[259].
У сотрудников хозяйственного отдела было много обязанностей. Они отвечали за работу на железнодорожном и воздушном транспорте, на важных промышленных объектах, в научно-исследовательских институтах и организациях гражданской обороны. На объектах, за которые они отвечали, они должны были организовывать наблюдение, особенно тщательно проверяя сотрудников, допущенных к государственной тайне, вербовать дополнительных информаторов и составлять планы безопасности таких мероприятий, как визиты и выставки[260]. В их обязанности входило повышение бдительности работников в отношении нарушений безопасности и подозрительного поведения с помощью таких средств, как чтение на рабочих местах бесконечных лекций о «борьбе с идеологическими диверсиями противника»[261].
Каково это было – работать на охраняемом объекте под наблюдением КГБ? Как описывает историк Кристина Буринскайте, территория закрытого объекта была отгорожена от обычных прохожих и доступ туда был ограничен. За разговорами сотрудников на рабочем месте следили, а их контакты с посетителями были ограничены. Иностранные посетители не допускались на объект, или, если допускались, им показывали оборудование и продукцию, призванные ввести в заблуждение, а секретная деятельность на время их визита приостанавливалась[262].
Короче говоря, офицеры, в чьи обязанности входило расследование и подтверждение лояльности лиц, допущенных к секретной работе, были высококлассными, но немногочисленными. Кроме того, у них был широкий круг самых различных обязанностей и конфликтующих приоритетов. Таким образом, предложение выдаваемых допусков было ограничено имеющимися скудными ресурсами.
Только за один 1973 год довольно небольшой хозяйственный отдел КГБ выдал в общей сложности 4584 допуска – почти 90 в неделю, но этого было недостаточно, чтобы удовлетворить спрос. В любом случае не все заявления на получение допуска были успешными. В том же году 321 кандидат (или 7 % от общего числа) не прошел проверку[263]. Когда КГБ отстранял сотрудника от секретной работы, это, как правило, создавало трудности для руководителей, отобравших этого кандидата; они уже были в нем заинтересованы и теперь не горели желанием исполнять решение КГБ.
Насколько велика была сфера тайного трудоустройства? В 60-е годы в Литовской ССР более 100 контор и заводов находились под прямым наблюдением КГБ. Некоторые из них были промышленными предприятиями, часто специализировавшимися на научных исследованиях и оборонном производстве – в Литве не было оружейных заводов, но значительное внимание уделялось таким оборонным направлениям, как радиолокация, радиоэлектроника и проектирование кораблей. Другие сферы деятельности, требовавшие регулирования КГБ, были связаны с топографией Литвы (картография и аэрофотосъемка) и внешними границами (охрана границ, порты и аэропорты). Рыбное хозяйство находилось под контролем КГБ, потому что траулеры могли использоваться для шпионажа за иностранными судами, а их экипажи могли найти возможность остаться за границей. Коммунальные сети, поставляющие электроэнергию, газ и воду, а также железные и шоссейные дороги, почта, кабельная и беспроводная связь также находились под наблюдением, как и вильнюсские отделения планово-статистических органов и Центрального банка Советского Союза[264].
За период, которому соответствуют наши данные (1961–1971 годы), количество объектов, контролируемых КГБ, увеличилось незначительно, однако численность их сотрудников удвоилась: с 98 тысяч человек в начале 60-х годов до 200 тысяч человек в начале 70-х годов. Это происходило значительно быстрее, чем рост совокупной занятости на государственных предприятиях и в государственных учреждениях Литвы, поэтому доля секретной сферы также выросла с 14 до 17 % от общего числа занятых в государственном секторе[265].
Не всем, кто работал на секретных объектах, требовался доступ к секретной связи. Несколько мест работы – шесть в 1961 году, десять к 1971 году – была отнесена к категории «особо важных» (высший класс секретности). На этих предприятиях около трети сотрудников были допущены к работе с документами, имеющими гриф «Секретно» и выше, и их число увеличилось втрое за 1960-е годы[266]. Рост был бы еще больше, если бы не чистка 1963 года (о которой речь пойдет ниже), внезапно резко сократившая число сотрудников, имеющих допуск.
В то же время секретная работа не ограничивалась теми частями экономики, что находились под непосредственным контролем КГБ. Доступ к секретной государственной переписке был нужен всем руководителям, а не только тем, кто представлял ключевые заводы и учреждения. Определить границы секретной сферы в этом широком смысле более трудно. Общее количество допусков в Советской Литве известно только по отдельным годам и отраслям. Например, в 1979 году 14 тысяч человек имели допуск к работе по высшему разряду секретности – «особой важности»[267]. Это составляло около 1 % работников государственного сектора[268]. Представляется несомненным, что гораздо большее число людей было допущено к работе с более низкими разрядами секретности. Например, в 1973 году КГБ выдал более чем в десять раз больше допусков к «совершенно секретной» и «секретной» работе, чем к работе «особой важности»[269]. Хотя эта оценка основана на данных одного года и возможная погрешность велика, вполне можно предположить, что на работе того или иного уровня секретности могла быть задействована одна десятая всех государственных служащих, если не более.
Каковы будут масштабы секретной сферы и как она будет расти, определялось частично сверху, благодаря государственной политике, частично снизу – тем, как руководители реагировали на стимулы, создававшиеся экономической системой. Государственная политика и приоритеты имели первостепенное значение: они позволяли вооруженным силам и оборонной промышленности завладевать все большей долей национальных ресурсов (о чем говорится в главе 7). В Литве они привели к тому, что промышленное развитие сосредоточилось на радиоэлектронике – самой быстрорастущей отрасли советской оборонной промышленности[270].
Сама экономическая система формировала стимулы на рынке для лояльных и ответственных работников двумя способами. Во-первых, постоянная нехватка рабочей силы позволяла работникам всех типов легко переходить с места на место при первом же поводе для недовольства. Высокая текучесть кадров среди сотрудников, имеющих допуск, приводила к непрерывному потоку новых заявок на допуск. Сотрудники, получившие допуск и имевшие опыт работы с секретной связью, иногда покидали секретную сферу. Им было трудно найти замену, и все страдали от неопытности новичков.
Во-вторых, руководители, находившиеся на краю одеяла секретности, но не совсем под ним, нередко пытались натянуть его на себя. Они искали привилегий секретной работы – свободного доступа к снабжению и, возможно, особого ореола в обществе, связанного с тем, о чем нельзя говорить. Например, руководители знали, что придание определенному направлению работы статуса секретного позволит улучшить снабжение и другие условия труда. В результате новые направления работы могли быть засекречены или перезасекречены, а старые не рассекречивались. Другой пример: КГБ все чаще сталкивался с просьбами о допуске сотрудников тех объектов, которые сами секретными не были, но нуждались в связях с секретными объектами, которые они не могли развивать без личного доступа[271].
С этой точки зрения непропорциональный рост советской секретной сферы можно представить как сочетание реального роста и инфляции. Реальный рост был обусловлен советскими оборонными приоритетами и промышленными планами, которые направляли ресурсы в советские вооруженные силы и необходимые для их развития отрасли. Инфляция возникла в результате усилий руководителей, находившихся на периферии секретной сферы, по засекречиванию и перезасекречиванию собственной деятельности, чтобы улучшить свои позиции на рынке по сравнению с другими. Как и следовало ожидать, в командной системе, движимой подготовкой к «будущей войне», попыток сократить реальный рост секретной сферы не предпринималось, но периодически предпринимались попытки подавить инфляцию секретности путем сокращения числа должностей, требующих секретности. Например, в 1963 году в госсекторе Литовской ССР было на 30 % сокращено число должностей в промышленности и науке, считавшихся секретными[272].
Таким образом, спрос на лояльных и ответственных сотрудников был стабильно высоким и продолжал расти. А вот предложение было ограничено: из-за процесса проверки КГБ число кандидатов, которые могли быть рассмотрены за определенный период, снижалось. Судя по всему, предложение всегда отставало от спроса. О дефиците свидетельствует тот факт, что, когда КГБ приходил с проверкой, его инспекторы продолжали обнаруживать на должностях, связанных с секретной работой, людей, которые не прошли проверку или которым было отказано в допуске. Когда такие служащие обнаруживались, руководители тянули время и начинали переговоры, чтобы сохранить их у себя на работе.
Если бы начальники пожелали полностью соблюдать правила системы допуска, это оказалось бы невыполнимой задачей. Они часто выдвигали на проверку явно неподходящих людей: среди них были алкоголик, неоднократно терявший порученные ему секретные документы, бывший христианский демократ, отсидевший срок в тюрьме за антисоветское сопротивление, близкие родственники эмигрантов и повстанцев[273]. Процесс проверки был слишком долгим – настолько, что руководители теряли терпение и все равно разрешали кандидату приступить к работе. Когда приходил отказ, у начальника была новая головная боль: приходилось объяснить новому работнику, почему ему отказано в дальнейшем трудоустройстве, при этом ни словом не упоминая о КГБ[274]. Нужно было найти какой-нибудь другой предлог, чтобы оправдать увольнение, – плохое поведение или неудовлетворительную работу[275]. (Такая же секретность распространялась и на решения об отказе в выезде за границу[276].)
Иногда руководители просто игнорировали решение. В Каунасе осенью 1967 года было зарегистрировано три таких случая. Появление «серьезного» компромата в деле старшего инженера привело к тому, что КГБ во второй раз (!) аннулировал его допуск, но Министерство транспорта не смогло перевести его на другую работу. Кроме него, оказались серьезно скомпрометированы начальник планово-диспетчерского отдела одного из заводов судового машиностроения «и его близкие родственники». По роду своей деятельности начальник отдела занимался секретными делами, но ни директор завода, ни партком не предприняли мер, чтобы перевести его на другую работу. На заводе по ремонту энергетического оборудования начальник технического отдела был отстранен от секретной работы из-за серьезного компромата. После этого директор назначил его заместителем главного инженера, сделав его № 3 в заводской иерархии. Неоднократные и часто совпадающие по времени отлучки директора (№ 1) и главного инженера (№ 2) предоставили заместителю главного инженера беспрепятственный доступ ко всем секретным сообщениям, приходившим на завод[277].
Историк Саулюс Грибкаускас предполагает, что КГБ не мог в полной мере контролировать руководителей, работавших в обход системы «на благо дела». Нелегко было одолеть пассивное сопротивление. Директора, судя по всему, переживали конфликты с сотрудниками КГБ без ущерба для карьеры. Директор электротехнического завода «Эльфа» рассказал, как он работал в обход КГБ. Посещавший завод сотрудник КГБ был известен как «ангел-хранитель». Несколько раз ангел-хранитель приказывал директору отстранить от работы политически неблагонадежных сотрудников. Но заменить их было сложно, и директор не желал подчиняться. Хитрость заключалась в том, чтобы затянуть время до того, как прежнего ангела-хранителя сменит новый. Прежний сотрудник КГБ уходил, а новому требовалось время, чтобы войти в курс дела и разобраться, какие дела остались незаконченными. Директор успешно использовал смену ангелов-хранителей, чтобы постоянно откладывать требуемые от него действия: в случае с одним сотрудником – почти на 20 лет[278].
Одним словом, работать в обход КГБ было возможно. Это как ничто другое знаменует изменение политической атмосферы с 30-х годов, когда игнорировать тайную полицию означало подписать себе смертный приговор[279]. В то же время игра в покер с госбезопасностью по-прежнему требовала нервов и усилий. Другими словами, работать в обход КГБ было возможно, но эти обходные пути не обходились без затрат. Руководитель играл с КГБ только тогда, когда ставка была достаточно высока – например, способность предприятия выполнить государственный план.
Хотя КГБ можно было обойти, нет никаких доказательств того, что его можно было купить. В деле нет ни одного случая коррупционных побочных выплат или иных способов, которые позволяли бы руководителям купить благосклонность ангелов-хранителей.
Возможно, в западном приграничье нехватка людей с допуском была сильнее, чем в других местах. В РСФСР эта проблема, как говорят, была менее острой. Ирина Дунская, покинувшая Советский Союз в 1983 году, рассказала о причинах отказа в приеме на работу в специальное конструкторское бюро (СКБ) Московского радиозавода:
Если человек сидел в немецкой тюрьме или попадал в поле зрения немецких оккупационных властей, участвовал в диссидентском движении, подавал заявление об эмиграции из СССР; часто использовался пятый пункт [этническая метка человека], чтобы сразу исключить евреев из числа сотрудников Радиозавода.
На момент написания книги (в 1980 году) она заключила:
Почти любой человек в Советском Союзе может быть допущен к секретной работе, ведь дети противников революции 1917 года (царских офицеров, крупных землевладельцев, промышленников, дворян) уже умерли или состарились, как и те, кто попал под немецкую оккупацию во время Второй мировой войны[280].
Возможно, в России так и было[281]. Западное приграничье было относительно богато компроматом. Для жителей Прибалтики в 60-е и 70-е годы родимые пятна сопротивления советской власти были еще сравнительно свежи.