С населением 73 тысячи человек в 1970 году Паневежис был пятым по величине городом Советской Литвы. (Паневежис означает «На Нявежисе», медленно текущей реке, которая огибает центральный район города.) Его жители не смогли избежать тени, упавшей в первой половине XX века. Литва, бывшая провинция Российской империи и независимая республика с 1918 года, была аннексирована Советским Союзом в 1940 году в соответствии с секретными протоколами пакта Молотова – Риббентропа. Паневежис был быстро оккупирован Красной армией. По мере того как Советское государство начинало превращать Литву в советскую республику, происходили массовые аресты и депортации. Таким образом, была устранена прежняя политическая и деловая элита страны, в том числе «кулацкие» семьи (более зажиточные крестьяне), а также все, кто участвовал в сопротивлении[249]. Этот процесс был прерван немецким вторжением в 1941 году. С нацистской оккупацией начались массовые убийства евреев и коммунистов. Евреи из окрестных районов были сконцентрированы в Паневежском гетто, и все они были убиты[250]. В 1944 году страна была вновь занята Красной армией и включена в состав Советского Союза. Произошли новые массовые аресты и депортации, на этот раз сопровождавшиеся вооруженным восстанием против советской власти, которое продолжалось в течение нескольких лет после окончания мировой войны[251]. Иллюстрацией этих травмирующих событий служат личные истории тех, кого мы будем изучать.

В декабре 1972 года, отвечая на запрос из Москвы, КГБ города Паневежиса составил четыре списка. Два из них были непосредственно связаны с секретной работой. Шесть человек в городе были допущены к сверхсекретной работе, хотя в их делах имелись компрометирующие их сведения. Еще десять человек были не допущены к работе из-за подобных улик, но по какой-то причине они «продолжают работать на указанных должностях».

Другие списки были длиннее. В одном из них были указаны данные 79 человек, которые занимали «руководящие должности», несмотря на компромат, имевшийся в их досье. (Судя по всему, к руководящим должностям относились все, кто нес ответственность за других людей, в том числе руководители всех уровней на заводах и в конторах, а также школьные и вузовские педагоги.) Другой список охватывал 96 жителей города, которые подали заявки на выезд за границу и получили отказ из-за различных подозрений. Если учесть несколько имен, которые повторялись в нескольких списках, то число уникальных фигурантов составит 176.

Вместе взятые, эти списки дают редчайшую информацию об «обычных подозреваемых» в торговом советском городе в 1970-е годы. Среди них есть мужчины и женщины в возрасте от 20 до почти 90 лет. Испытуемые принадлежали ко всем основным социальным группам – среди них были колхозники, рабочие, руководители, госслужащие и пенсионеры. Одним из немногих ограничений репрезентативности является то, что, судя по фамилиям, почти все они были этническими литовцами.

Кроме того, фигуранты компромата делились на две разные группы. Они составляют две колонки табл. 5.1. Первая группа попала в таблицу потому, что хотела выехать за границу и получила отказ. Это, как правило, немолодые граждане, в среднем чуть больше 50 лет от роду. Большинство из них еще работали, но каждый пятый был пенсионером. Как правило, они были менее образованными и менее квалифицированными. Доля членов партии в этой группе (4 %) была близка к их доле среди взрослого населения Литвы на тот момент[252].

Во вторую группу вошли все те, кто был включен в список из-за своего служебного положения или устремлений. Они были моложе, средний возраст их составлял меньше 45 лет. Среди них было больше мужчин, они имели более высокий уровень образования и уже занимали более высокие должности. Доля членов партии среди них (14 %) была в несколько раз выше, чем среди взрослого населения в целом.

Что же именно делало этих людей «обычными подозреваемыми»? Цель контрразведки КГБ заключалась в прогнозировании, то есть в предотвращении угроз безопасности до того, как они материализуются. Если принять это во внимание, можно подумать, что наиболее полезная компрометирующая информация будет состоять из свежей информации – о подозрительных словах, которые люди, согласно доносам, говорят сейчас или говорили недавно. Как правило, это было не так. Все испытуемые привыкли жить в условиях авторитарного правления. Все они стремились к ответственной работе, зарубежным поездкам или к тому и другому. Независимо от своих внутренних помыслов, они понимали, как важно внешне соответствовать советским нормам. В компромате напротив их имен почти нет указаний на их недавнее поведение.

Чтобы разобраться в массе личных сведений, мы расчленяем ее на более мелкие детали. Оказывается, что 176 личных дел включали в себя 320 отдельных фактов. Затем каждый факт можно классифицировать по двум параметрам. Является ли он недавним или «историческим», то есть восходящим к неспокойному времени в истории Литвы, 20 или более лет тому назад, то есть до 1953 года? И восходит ли он к какому-то действию, которое человек совершил по собственной воле, к сознательно произнесенным им словам или же обусловлен обстоятельствами или связями, никак от него не зависевшими?

Табл. 5.2 распределяет 320 компрометирующих фактов по этим двум измерениям. Во временном измерении более двух третей (227 фактов) относятся к относительно далекому прошлому. С точки зрения добровольности две трети компромата (218 фактов) отражают обстоятельства и связи. В целом только одна восьмая компрометирующих материалов сообщает о том, что человек решил сделать или сказать в недавнем прошлом. Это наглядно иллюстрирует низкое качество компромата в целом.

Табл. 5.1. Кто были «обычные подозреваемые»? Два типа (Паневежис, 1972 год)

Примечание: ^a – отсутствуют данные о статусе занятости одного человека; ^b – отсутствуют данные о типе занятости двух человек.

Источники: информация в табл. 5.1–5.3 происходит из четырех документов в папке Hoover/LYA, K-1/3/703. Для удобства я обозначил их A, B, C и D, как показано ниже. В этой таблице первая колонка («Отказ в выезде за границу») основана на людях, названных в списке C; вторая колонка («На ответственной работе или стремятся к ней») объединяет данные из списков A, B и D. Шесть лиц названы в обеих колонках. Списки выглядят следующим образом: (A) листы 90–91 («Список лиц, допущенных к сов. секретной работе и документам с компроматериалами», 6 имен, от начальника Паневежского КГБ подполковника С. И. Кишонаса, 3 декабря 1972 года); (B) листы 92–93 («Список с наличием компроматериалов, которым в допуске отказано, но продолжают работать на указанных должностях», 10 имен, 2 декабря 1972 года); (C) листы 94–109 («Список лиц, отведенных от поездки за границу за 1970/72 года», 100 имен в 99 записях, одна из которых касается супружеской пары, от начальника Паневежского КГБ подполковника С. И. Кишонаса, 2 декабря 1972 года); (D) листы 110–122 («Список с компрометирующими материалами на лиц, занимающих руководящие должности», 80 имен, из которых четыре также фигурируют в списке А, пять в списке В и шесть в списке С, от начальника Паневежского КГБ подполковника С. Я. Кишонаса, 3 декабря 1972 года).

Некоторые примеры позволят нам увидеть, как это осуществлялось на деле. Простой и ясный случай компромата, который был историческим и вместе с тем недобровольным, представлен мужчиной, заместителем главного технолога, 24 лет от роду, с высшим образованием, беспартийным. Он указан как человек, занимавший руководящую должность, несмотря на компрометирующие материалы. Во время послевоенной оккупации Литвы Советским Союзом семья этого человека была отнесена к «кулакам», их земля была конфискована, а сами они были депортированы в отдаленную часть Сибири. Таким образом, суть компромата сводилась к тому, что фигурант, в то время младенец, был депортирован вместе с родителями как «сын кулака». Хотя вслух это не звучит, дело состоит в том, что из-за своей семейной истории и личного опыта в детстве он мог в душе испытывать враждебные чувства по отношению к советской власти.

Табл. 5.2. Качество компромата (Паневежис, 1972 год): какая доля его была недавней? какая доля основывалась на добровольных действиях?

Примечание. Исторические факты датируются сталинской эпохой (1953 год или ранее); они включают свидетельства о независимой Литве, о Литве во время одной немецкой и двух советских оккупаций, а также до конца послевоенного восстания, который примерно совпал со смертью Сталина. Недавние факты датируются последующими годами. Хотя временные границы в документах четко не прочерчены, серьезных проблем не возникает. К непреднамеренным обстоятельствам относятся подозрительное семейное происхождение, насильственное переселение в годы советизации, как во взрослом, так и в детском возрасте, а также наличие родственников, проживающих за границей. Непреднамеренные связи включают все те случаи, когда близкий родственник попадал под подозрение по любой причине, перечисленной выше или ниже. К собственным действиям относятся решения о сопротивлении советской власти любым способом или на любом этапе, а также о совершении любого другого преступления против советских законов, с последующим уголовным наказанием, если оно применялось. В этой же рубрике выезд из страны при любых обстоятельствах, уклонение от переселения, несанкционированные встречи с иностранцами и любые попытки скрыть факты обстоятельств и связей, не зависящих от личного выбора. Собственные слова могут носить религиозный или личный характер; разговоры о себе являются подозрительными, если они подразумевают какую-либо отчужденность от общества или желание жить по-другому; в их число входят семейные разногласия, одиночество и (в одном случае) простое намерение эмигрировать.

Источник: см. табл. 5.1. Цифры, приведенные в этой таблице, объединяют данные всех 176 фигурантов, названных в четырех списках.

Другие аспекты семейной истории, вызывавшие подозрение, касались родителей, братьев, сестер или других близких родственников, занимавших видное положение в жизни Литвы до советской аннексии 1940 года, сотрудничавших с немецкими оккупантами в 1941–1944 годах, избежавших советского захвата Литвы в 1944 году, бежав на Запад, или оставшихся сопротивляться советской власти во время вооруженного восстания 1944–1953 годов.

Например, учительница средней школы (59 лет, со средним образованием, беспартийная) была указана как человек, занимающий руководящую должность, несмотря на компромат. Дело было в том, что в довоенной независимой Литве ее муж служил в полиции. В конце войны муж бежал с отступающими немцами и теперь жил за границей. Судя по всему, супруги больше не контактировали (если бы контакт у них был, об этом, скорее всего, было бы упомянуто). Среди других примеров – машинистка в мэрии Паневежиса (39 лет, среднее образование, беспартийная), которая получила доступ к «совершенно секретной» работе, несмотря на следующие обстоятельства: в 1948 году ее брат был осужден на пять лет принудительных работ за пособничество вооруженным националистическим бандам; в 1949 году другой ее брат был осужден по указу от 4 июня 1947 года (об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества)[253]. Молодой женщине, руководившей туристическим агентством (35 лет, высшее образование, беспартийная), запретили выезжать за границу, поскольку ее отец служил в полиции во время немецкой оккупации. От всех этих людей ожидалось, что они испытывают горечь, думая о том, что они потеряли из-за советской оккупации, или о наказаниях, которым подверглись их семьи за сопротивление.

Компромат, связанный с непреднамеренными обстоятельствами и связями, не обязательно был историческим. Обстоятельства и связи сегодняшнего дня тоже могли вызывать подозрения. Например, учительница средней школы (36 лет, высшее образование, беспартийная), как сообщили, жила недалеко от «почтового ящика Р-6478», то есть какого-то стратегического объекта. Это было еще не все: у учительницы была близкая родственница, тетя, живущая в Соединенных Штатах. Наконец, в детстве она пережила принудительное переселение. Итог: просьба учительницы о поездке в Америку к тете была отклонена. Проживание вблизи «почтового ящика» или военного учреждения, а также профессиональное знакомство с секретным объектом приводились в качестве компромата и в других случаях, когда в выдаче иностранной туристической визы было отказано.

Непреднамеренные обстоятельства, вызывавшие подозрение, могли оказаться жестокой уловкой-22[254]. Пенсионеру (73 года, среднее специальное образование, беспартийный) было отказано в поездке в Канаду к сыну. Основанием для отказа послужил компромат, согласно которому пенсионер проживал один, а сын, проживавший за границей, был состоятельным. Больше ни об отце, ни о сыне ничего не сообщалось. Однако из обстоятельств следовало, что сын мог легко содержать отца в Канаде. Если бы отцу разрешили уехать, у него не было бы веских причин возвращаться домой. Одиночество отца, разлука с сыном, способным содержать его за границей, и отсутствие других семейных связей были теми самыми причинами, по которым его нельзя было отпустить в гости к сыну. «Проживает один» или «к семье привязанности не имеет» фигурировали в качестве компромата еще в нескольких случаях, когда в разрешении на выезд было отказано.

Все описанные до сих пор формы компромата касались обстоятельств, которые фигурант не мог изменить. Другие пункты показывают, как на мнение властей о фигуранте могли повлиять его собственные решения. Эти решения могли быть приняты в достаточно далеком прошлом, чтобы быть классифицированы как исторические, но они все равно были важны. В 1948 году молодая женщина была осуждена на 10 лет за поддержку националистической группы. Теперь, достигнув средних лет, она работала швеей, и ей было отказано в разрешении на выезд за границу.

Из тех, кто совмещал руководящие должности в городе с подозрительными отметками в послужном списке, почти треть в прошлом сидела в каком-нибудь трудовом лагере. Как правило, они были осуждены по печально известной 58-й статье, которая применялась к контрреволюционным преступлениям, совершенным в 1940-е и начале 1950-х годов. Чаще всего эти преступления были связаны с сопротивлением советской власти или сотрудничеством с немецкими оккупантами. Они карались длительными сроками заключения, обычно 10 годами, но иногда и 25 (срок, заменивший смертную казнь в 1947–1950 годах). Что означал такой приговор? До середины 50-х годов обвиняемые в подобных преступлениях могли быть осуждены, даже если у них не находили преступного умысла[255]. Некоторые совершали свои поступки под принуждением; другие, возможно, выбирали из двух зол и еще не знали «правильного» ответа. Как бы то ни было, многие литовцы приняли решение сопротивляться советской власти или поддерживать немецких оккупантов, и классифицировать эти действия как сознательный выбор представляется более разумным, чем относить их к непреднамеренным обстоятельствам.

Некоторые случаи на первый взгляд выглядят историческими, но потом выясняется, что они были связаны с более недавними факторами. В детстве заместитель начальника заводского цеха (37 лет, высшее образование, член партии) был депортирован, потому что родился в «кулацкой» семье – за то, чего он не выбирал. Позже, уже будучи взрослым, он сам сделал выбор, ухудшивший его положение. В какой-то момент, скорее всего при вступлении в партию, от него потребовали написать краткую автобиографию. Он умолчал о компрометирующем факте – своем «кулацком» происхождении, ставшем причиной депортации. Это вызвало подозрение: истинно лояльный кандидат в члены партии должен был сказать правду. К этому добавился еще один подозрительный фактор: его дядя в 1944 году бежал на Запад и теперь жил в США. В итоге начальник цеха был лишен допуска к секретной работе, хотя и продолжал работать на той же должности, что и раньше. Негативный исход ожидал и школьную учительницу, которая предоставила противоречивую информацию (возможно, в нескольких вариантах своей официальной автобиографии) о судьбе различных родственников, пропавших без вести и, возможно, находящихся за границей. Их возможное нахождение за границей уже компрометировало ее, но она еще ухудшила свое положение попытками скрыть это.

Наконец, среди прочего сырья можно найти и золото – компрометирующие сведения о недавних или продолжающихся проступках. Заместитель главного инженера (мужчина, 30 лет, с высшим образованием, беспартийный), как сообщалось, был настроен против советской власти и недоволен существующими порядками. Ранее он был главным инженером, но ему отказали в допуске к сверхсекретной работе и понизили в должности. Но заместитель главного инженера все же ответственный пост, который он продолжал занимать, несмотря на компромат. Другому инженеру (мужчина, 43 года, неоконченное высшее образование, член партии) также было отказано в допуске к секретным работам, но уволен он не был. Один раз он был подвергнут дисциплинарному взысканию за хищение государственного имущества (другими словами, его дело рассматривала партия, и партийное членство спасло его от суда). Кроме того, семья его жены поддерживала связь с родственниками в США. В 1960 году он встречался с американскими туристами в Вильнюсе – негласно, без разрешения. Подобные проступки были необычны – по крайней мере, среди тех, кто считался занимающим ответственную должность.

Для тех, кто надеялся выехать за границу, проступок, связанный с иностранными туристами, был фатальным. Всего несколькими месяцами раньше заместитель директора школы (мужчина, 36 лет, член партии) без разрешения использовал свой личный автомобиль, чтобы отвезти американских туристов из Вильнюса в Паневежис. В числе других видов неразумного поведения были опрометчивые высказывания. Пенсионерка (59 лет, беспартийная), о муже которой было известно, что он живет в США, была охарактеризована как «болтливая женщина»: слышали, как она говорила то, что считалось нелояльным. Восхвалять американский образ жизни было неосмотрительно. Особенно неосторожно было признаться другу, что, если тебя отпустят за границу, ты можешь не вернуться. Более того, компрометирующим было даже признание супружеских разногласий, поскольку это означало ослабление семейных уз, которые призваны были гарантировать возвращение ответственного гражданина на родину. Во всех подобных случаях в выдаче туристической визы было отказано.

Паневежские данные показывают, что многим людям, на которых имелся компромат, тем не менее разрешалось занимать должности, на которых они могли в определенной степени влиять на других. Табл. 5.3 подсказывает нам, на что КГБ мог посмотреть сквозь пальцы и что было непростительным. Таблица сравнивает две группы: тех, кто получил допуск к сверхсекретной работе, несмотря на компромат, и тех, кто допуска не получил. Сфера сверхсекретной работы в Паневежисе была очень невелика, поэтому у нас всего несколько фигурантов – шесть человек допущенных и десять недопущенных. Малый размер выборки подрывает значимость различий, которые мы наблюдаем. При этом демографические характеристики двух групп (возраст, пол, образование и т. д.) были очень похожи. Но два различия очевидны. Во-первых, те, кто прошел проверку, с большей вероятностью были членами партии. Возможно, КГБ рассматривал это как некую дополнительную гарантию лояльности. Во-вторых, никого не допускали к сверхсекретной работе, если компромат на них, каким бы ни был, касался их лично (а не членов их семьи) во взрослом возрасте (а не в детском).

Табл. 5.3. Дать допуск иль не дать: как кандидаты, допущенные к сверхсекретной службе вопреки компромату, отличались от тех, кому допуска не дали?

Источники и примечания: см. табл. 5.1 и 5.2. Цифры, указанные в этой таблице, показывают данные фигурантов, перечисленных в списках А и В. Эти два списка перечисляют разных людей.

Возникает загадка: почему стольким людям, на которых имелся компромат, разрешалось занимать руководящие должности в городе, в то время как большому числу куда более обычных граждан запрещались зарубежные поездки? На первый взгляд, секретная работа может показаться более важной для государства, чем зарубежный туризм. Почему же КГБ проверял потенциальных туристов строже, чем руководителей?

Можно предположить несколько факторов. С точки зрения сотрудника КГБ, ставки, связанные с тем, что «неправильный» человек отправится за границу, были очень высоки. Результат мог быть необратимым. Попав в чужую страну, где наблюдение КГБ было затруднено, турист мог попросить убежище. Разрешение на выезд могло стать, а иногда и становилось выпадавшим раз в жизни шансом навсегда покинуть Советскую родину. Пенсионер или швея, изменившие Родине и оказавшиеся в чужой столице, могли принести гораздо более ощутимый вред, чем учитель или инженер, выполняющие свои повседневные обязанности в маленьком советском провинциальном городке. Высокий процент отказов можно убедительно объяснить самой обычной осторожностью.

В отличие от этого риски, связанные с тем, что «неправильный» человек начнет карьеру учителя или заместителя главного инженера, поддаются управлению. За новым назначенцем, в отношении которого закрались подозрения, можно наблюдать. Ущерб, который он может нанести, будет реальным, но ограниченным. Ошибки можно исправить позже, лишив человека доступа к секретной работе или остановив его дальнейшее продвижение по службе.

Сравнительно высокая снисходительность в случае принятия решений о трудоустройстве может отражать и другой фактор, имеющий более широкое значение. Хотя советское правительство было радо, если за границей его представляли туристы с проверенной лояльностью, оно редко испытывало потребность посылать за границу какого-то конкретного человека. А вот учителя и инженеры были нужны везде, в том числе и в Литве. Государство предпочитало, чтобы его учителя и инженеры были вне подозрений, но, возможно, в Литве таких людей было слишком мало. Травмирующая история Литвы нависала над людьми, и в ее тени были вынуждены жить многие, кому в прошлом пришлось принимать сложные решения.

Возможно, здесь был абсолютный дефицит гарантированной преданности. В первые годы советской власти было, вероятно, очень трудно найти коренных литовцев, сочетавших образование, необходимое для ответственной работы, с чистым послужным списком. После того как «обычные подозреваемые» были отсеяны, могло не остаться достаточно людей, чтобы занять все необходимые посты учителей и руководителей. Полученные данные позволяют предположить, что в условиях нехватки кадров литовский КГБ научился гибкости. В частности, если единственные улики против человека были историческими или связанными с обстоятельствами, ему могли позволить подняться по крайней мере на первые ступеньки карьерной лестницы. Но их нельзя было выпускать из страны. Так Литовская ССР нашла компромисс, примирившись с тем, что имеющиеся в ее распоряжении людские ресурсы запятнаны.