Если на радаре КГБ появлялся какой-нибудь обыкновенный человек, первым шагом дежурного офицера было написать записку в архив госбезопасности и задать вопрос: «Есть ли на этого человека компрометирующие материалы?»

Этот термин не существовал в досоветскую эпоху. В первые годы большевистской власти ЧК начала собирать данные о политических и общественных настроениях отдельных граждан, попавших под наблюдение. Всякий раз, когда возникали сомнения в лояльности того или иного человека или подозрения относительно его побуждений, эти данные перетряхивали в поисках «компрометирующих материалов», которые могли бы пролить новый свет на дело[242]. Официальное использование этого выражения стало настолько частым, что в письменном виде его сократили до «к/м», а в разговорной – до «компромата». В недавние годы слово kompromat даже вошло в английский язык[243].

Поиск компромата мог быть вызван многими причинами. Иногда обращало на себя внимание подозрительное поведение человека: например, он выражал в разговоре с соседом антикоммунистические взгляды, рассказывал на работе подрывные анекдоты или, выпивая в баре, интересовался политическими или военными секретами. Кто-то мог встретиться с иностранцем, как бы случайно или же по договоренности, выходившей за рамки согласованного графика официальных встреч иностранца. Человек мог привлечь к себе внимание, просто оказавшись поблизости от подозрительного происшествия, например пожара или аварии на производстве. Любое из этих событий могло спровоцировать расследование КГБ в отношении данного субъекта, имеющее целью выяснить, не было ли за ним раньше замечено какое-то особое поведение или какие-то необычные связи.

Но даже если граждане вели себя полностью правильно, они все равно могли вызвать интерес госбезопасности. Например, подав заявление о назначении на руководящую или ответственную должность. Или же обратившись за разрешением на выезд за границу – привилегией людей лояльных и ответственных. Или, говоря иначе, вы, разумеется, могли вызвать у КГБ желание порыться в вашем прошлом, совершая подозрительные действия, но могли добиться этих же результатов и менее очевидным способом – добиваясь должности, требовавшей, чтобы вы находились вне подозрений.

Значение компромата как показателя лояльности было чрезвычайно различным. Если наличествовали данные об участии человека в преступлении, все было очевидно. Но немалая часть сведений, считавшихся компроматом, сводилась к косвенным данным или слухам: например, человек жил один или по соседству с секретным объектом. Другие виды информации носили исторический характер и основывались на событиях далекого прошлого или прошлых связях. Мы увидим, что бо́льшая часть компромата была косвенной или исторической. Кроме того, можно отметить, что качество его доказательной базы было, как правило, низким. Но это являлось не недостатком компромата, а его определяющей чертой. Компромат обеспечивал основу для подозрений, и в большинстве случаев этого вполне хватало. В его задачи не входило доказать вину.

И хотя компромат, как правило, был низкого качества, он обладал немалой ценностью, возникавшей в двух контекстах. Контекст этой главы сформировало то, что экономист Рональд Уинтроуб назвал «дилеммой диктатора». Тайный Левиафан всегда отличался подозрительностью. Безопасность советских правителей зависела от их способности вычислить врагов, которых необходимо было изолировать, нейтрализовать или покарать до того, как они смогут представлять серьезную угрозу. Но кто были эти враги? Партийные лидеры не имели возможности судить о людях по внешним проявлениям. Те, кто был недоволен существующим порядком или испытывал отчуждение к нему, опасались репрессий и потому старательно изображали лояльность, по крайней мере на публике. Даже всемогущий диктатор, властный над жизнью и смертью, не мог бы заставить окружающих его людей честно признаться в таких чувствах, которые могли бы побудить их к враждебным мыслям и действиям, если бы для этого когда-либо предоставилась возможность[244].

В условиях дилеммы диктатора госбезопасность не имела другого выбора, кроме как обратиться к компромату, к скудным свидетельствам прошлых связей и моделей поведения, к слухам, в надежде хоть как-то поделить людей на тех, кого можно безопасно продвигать вверх по карьерной лестнице, и остальных – «обычных подозреваемых», которых следует изолировать и лишить доступа к чему-либо важному. Таким образом, ценность компромата заключалась в его использовании для дискриминации.

Настоящая глава основана на фактах использования компромата в 1970-е годы в Литовской ССР, западной приграничной провинции Советского Союза. Это было уже после «оттепели», когда попасть в число «обычных подозреваемых» стало далеко не так опасно, как прежде. В 1930–1940-е годы люди попадали под подозрение по классовому происхождению, этнической принадлежности (особенно если принадлежали к этносу, связанному с соседним государством), политической деятельности в прошлом и компрометирующим семейным связям. Сотни тысяч людей были принудительно переселены, заключены в тюрьму или казнены[245]. «Оттепель» положила конец этой практике. Дискриминация людей с подозрительными признаками стала более избирательной и приняла более мягкую форму ограничения доступа к образованию, работе и зарубежным поездкам. В то же время сам принцип – использовать подозрительные признаки для вынесения суждений о человеке и тайного направления его из одной жизненной колеи в другую – остался прежним.

Дискриминация была не единственным применением компромата. Второе применение возникло в ином контексте. Партийный или государственный чиновник мог обратиться к своему подчиненному или к частному лицу с просьбой о сотрудничестве в выполнении какого-либо задания, обосновав свое обращение их гражданским долгом. Получив отказ, чиновник мог прибегнуть к другому способу, а именно использовать компромат, угрожая разглашением сведений, которое могло привести к потере работы или свободы. Конкретный случай использования компромата для шантажа с целью принудить людей стать информаторами КГБ рассматривается в следующей главе. Хотя в 70-е годы принудительная возможность компромата, несомненно, была слабее, чем в 30-е, сам принцип опять же не изменился[246].

Когда компромат использовался по своему прямому назначению, то есть для дискриминации, он был связан с секретностью двумя способами. Во-первых, компромат служил режиму секретности. Поскольку советская система управления была более скрытной и более всеобъемлющей, чем другие, для выполнения большинства, если не всех, ответственных работ требовался доступ к секретной правительственной связи. КГБ использовал компромат в своих досье, чтобы решать, кого допускать к секретам, а кого не допускать.

Во-вторых, содержание компромата и все способы его использования сами по себе были тайной. На решения, основанные на компромате, распространялись нормы конспирации. Как мы увидим, когда КГБ находил основания не допускать человека к секретной работе или к зарубежным поездкам, объяснения либо не давались вообще либо придумывались. Никто не уведомлял человека, что решение о недопуске принял КГБ и на каком основании это было сделано. Жертвы могли догадываться, но никогда не могли быть уверены.

Одно из преимуществ тайного хранения компромата и тайных действий с ним заключалось в невозможности оспорить решение. Если бы граждане имели доступ к личной информации, которой располагали власти, и к выводам, сделанным на ее основе, они могли бы предпринять шаги, чтобы поставить под сомнение сведения или обжаловать решения. В этом контексте секретность служила опорой для непререкаемого авторитета государства.