Заявленная проблема, исходя из имеющегося корпуса источников, может рассматриваться лишь в одном направлении: как личность и деятельность Чичагова отразилась в текстах Жозефа де Местра? Для постановки же вопроса о восприятии сардинского посланника русским адмиралом не имеется достаточных данных. Скорее можно говорить о полном или почти полном несовпадении их взглядов, что в свое время вполне справедливо было отмечено А. Н. Шебуниным:
Спорили о материи и духе, о Провидении, о системе Коперника и т. д. и оказывались на диаметрально противоположных позициях. Несмотря на это, Местр любил Чичагова и во время их разлуки, когда Чичагов был в Париже, мечтал о том, как будет еще дремать в его креслах, а в промежутках спорить с ним (XI, 393–396, 450, 464)[367].
В истории взаимоотношений Местра и Чичагова весьма важную роль играет депеша Местра от 2 (14) июня 1813 года. А. Н. Шебунин характеризует ее следующим образом:
В этой депеше дается общая (и очень пристрастная) оценка войны 1812 г. По мнению Местра, война выиграна только по вине Наполеона, избалованного успехом и потерявшего глазомер. Он должен был бить Кутузова, а не идти в Москву. А бить он мог: Кутузов – «старик свыше шестидесяти лет, больной расслабленный и почти слепой». Его генералы – нули. Бородинское сражение – только бойня. Русские в нем потерпели поражение. Пренебрежительно отзываясь о русских, включая и посетителей петербургских салонов, Местр защищает только своего друга Чичагова, сваливая вину за неудачу при Березине на Кутузова. Императора он считает цивилизованнее страны, но отмечает его немецкое происхождение и бессилие перед общим мнением. Депеша в копии стала известна русскому посольству в Лондоне и была препровождена в Петербург, с характеристикой автора как лживого льстеца и врага русского народа[368].
Копии этой депеши и сопровождавшего ее письма с резкими оценками отложились в архиве князя Воронцова и были опубликованы без каких бы то ни было комментариев в 15-м томе издания этого архива. В первом номере «Русского архива» за 1912 год появился русский перевод этих документов также без пояснений[369]. В этой публикации опущена и надпись, предваряющая письмо «Au chancelier», указывающая на то, что копия депеши отправлена канцлеру Н. П. Румянцеву[370]. В сопроводительном письме содержатся резкие выпады против Местра, который, по словам автора, стремится «подорвать славу Русского народа и князя Кутузова» и одновременно льстит Александру I, проводя таким образом «разделительную черту между Государем, справедливо уважаемым и ценимым, и его народом, только что явно доказавшим ему свою привязанность, как правителю мудрому и кроткому»[371].
Особое внимание автор письма обращает на Чичагова:
Главный предмет этого донесения состоит в том, чтоб оправдать адмирала Чичагова в приписываемых ему в Англии ошибках в его действиях при Березине. Но мне претит допустить, чтобы это делалось с ведома адмирала Чичагова. Зная возвышенные чувства адмирала, нельзя его заподозрить в допущении, – хотя бы с тайного его на то согласия, – позорить его родину, чтобы вернуть себе мнение чужой нации[372].
На первый взгляд, автор питает самые добрые чувства к Чичагову, но следующая фраза – «Считаю однако нужным сделать известным вашему сиятельству, что это донесение, написанное без шифра, было поручено английскому курьеру и, следовательно, известно Английскому министерству»[373] – настойчиво акцентирует тот странный факт, что Местр отправил свою депешу из Петербурга сардинскому королю, во-первых, незашифрованной, а во-вторых, почему-то с английским курьером, да еще через Англию, где общественное мнение, как известно, было неблагоприятно к Чичагову. Это становится вполне понятным, если учесть, что в Англии жили родственники покойной жены Чичагова и сам он рассматривал эту страну как возможное место для своей эмиграции. Таким образом Местр, снимая вину с Чичагова, стремился восстановить его доброе имя в глазах английского общественного мнения.
Напомним, что депеша Местра была написана в тяжелый для Чичагова период, когда на него со всех сторон сыпались обвинения в том, что по его вине Наполеон смог покинуть пределы России. Адмиралу тем самым вменялось в вину, что война не завершилась на берегах Березины и продолжается еще в Европе. Военные историки, как и большинство военачальников 1812 года, давно установили, что ответственность за неудачу русской армии во время Березинской переправы несут: Кутузов как главнокомандующий, который вообще не прибыл на место переправы, Витгенштейн, который прибыл, но не туда, куда надо было, и Чичагов, который прибыл куда надо, но с месячным опозданием, и не угадал место наполеоновской переправы. Историки еще в XIX веке нашли объяснения, почему Кутузов и Витгенштейн стали героями, а Чичагов – козлом отпущения. Н. А. Троицкий резюмировал это следующим образом:
Чичагов был выбран в жертву потому, что жертва требовалась, а выбирать для нее, кроме Чичагова, было некого – Витгенштейн импонировал всей России лаврами побед, одержанных до Березины, и на Березине взял в плен (пусть благодаря чистой случайности) целую дивизию, а Кутузов вообще стоял тогда слишком высоко в глазах России, чтобы кто-то мог упрекнуть его в чем бы то ни было[374].
Однако проблема не только в этом. Одних негативных причин явно было бы недостаточно для той ненависти и злобы, жертвой которых стал Чичагов. Ф. Ф. Вигель, собиравший и усиливавший враждебные Чичагову слухи, характеризовал его как «гордого и злого ненавистника своего отечества»:
Нельзя изобразить общего на него негодования: все состояния подозревали его в измене, снисходительнейшие кляли его неискусство, и Крылов написал басню о пирожнике, который берется шить сапоги, т. е. о моряке, начальствующем над сухопутным войском[375].
Количество подобных мнений, зафиксированных разными мемуаристами, легко умножить, но дело не только в них. К своим отечественным гонителям Чичагов всегда относился с нескрываемым презрением. Более важным для него была европейская репутация. Слыть в Европе «ангелом-хранителем Наполеона», как аттестовал адмирала Ланжерон, служивший под его началом, для Чичагова было крайне нежелательным по вполне понятной причине. Он собирался натурализоваться в Европе, возможно в Англии, для которой Наполеон был врагом номер один. Поэтому копия депеши Местра отложилась в Англии, в бумагах С. Р. Воронцова, не случайно, и, возможно, вследствие того, что Местр отправил свою апологию Чичагова открытым текстом через Англию.
Семен Романович Воронцов был одним из ближайших к Чичагову людей[376]. Чичагов в своих письмах называл Воронцова «Mon adorable père»[377], а Воронцов его – «mon cher fils»[378]. По замыслу Чичагова, Воронцов должен был способствовать формированию благоприятного для него общественного мнения в Англии. Он и Александр I стали первыми, кому Чичагов сообщил о Березинской переправе. 17 ноября, когда остатки Великой армии, сжегши за собой мосты через Березину, уходили на Запад, Чичагов написал два письма Александру I. В первом письме он, еще не осознавая в полной мере возможных для себя последствий, писал о происшедшем как о победе:
Сию минуту узнаю, что враг уходит, буду его преследовать; надо надеяться, что после него придут и все другие, и что отсюда до Парижа он еще много потерпит поражений[379].
Но уже в тот же день Чичагова посещает мысль, что именно он будет ответственен за то, что Наполеон сумел уйти. И он пишет новое письмо царю, в котором пытается оправдаться недостатком сил, имевшихся в его распоряжении:
Корпус в Зембине, в 30 верстах от Борисова, который я должен был так же удерживать, как и всю дистанцию до Березины, не мог быть довольно силен, чтобы устоять против 60–70 тысячной армии Наполеона[380].
В армии действия Чичагова не вызывали осуждения, о чем свидетельствуют, в частности, донесения сэра Роберта Томаса Вильсона лорду Каткарту, английскому посланнику в Петербурге: «Я ни от кого не слышал, чтобы адмирал заслужил неодобрение»[381]. Но в Петербурге рассудили иначе. Уже сам факт назначения адмирала командующим сухопутной Дунайской армией был встречен скептически – и не только врагами Чичагова. 6 сентября 1812 года С. Р. Воронцов писал сыну Михаилу:
…несмотря на принципы чести, мужество и деятельность нашего Павла Васильевича, я сомневаюсь, что он смог бы в один момент стать искусным генералом армии, проведя всю свою жизнь на морской службе[382].
Неторопливое движение Чичагова из Молдавии на Березину[383] вызвало шквал острот (brocard) у петербуржцев:
…один говорил: Адмирал вышел из строя, другой – он бросил якорь, третий – ему дует встречный ветер и т. д. и напирали на то, что смешно доверять армию адмиралу (X, 299).
Раздражение против Чичагова выросло 2 ноября, когда стало известно о сражении при Чашниках, в котором Витгенштейну удалось одержать победу над корпусами маршалов Сен-Сира и Виктора, насчитывающих, по данным Местра, 40 тысяч человек[384]:
Сильно испугались за русского генерала, который, как говорили, повис в воздухе, и у которого было не более 30 000 человек, почти без артиллерии. Это заставило громко кричать против адмирала Чичагова (XII, 297).
В случае поражения Витгенштейна Чичагов, по мнению Местра, был бы обвинен в неоказании ему помощи. Но 5 ноября адмирал занял Минск, являвшийся одной из важнейших баз французов[385], и установил связь с Витгенштейном. Таким образом, в тылу наполеоновской армии, отступавшей от Красного, оказались две русские армии. Известие об этом, полученное в Петербурге 6 ноября, по словам Местра, «произвело сенсацию». В состоянии эйфории петербуржцы, которые еще два месяца назад готовились к эвакуации, начали рассуждать теперь о том, «возьмут ли Наполеона живым или мертвым» (XII, 296). При этом почему-то распространилось мнение, что именно Чичагов должен схватить Наполеона. Возможно, на это повлияло взятие Минска войсками его армии. Под влиянием этого события Местр писал: «Не наступил ли торжественный момент божественной мести?» (XII, 297). В том же письме он приводит слова одного высокопоставленного лица (un grand personnage), сказанные ему за два дня до этого:
Надо отдать должное Адмиралу. Еще месяц назад ему следовало бы отрубить голову, но теперь надо согласиться с тем, что он действует подобающим образом (XII, 301).
20 ноября столичной публике стал известен план Александра I по окружению и уничтожению наполеоновской армии при Березине. Правда, к моменту публикации этого плана в газетах он уже был окончательно провален. 17 ноября Наполеон, обманув Чичагова, ушел на Запад, а 22 ноября «Санкт-Петербургские ведомости» в своих приложениях опубликовали донесение Кутузова из местечка Круглое:
Из полученного сего дня Генерала от кавалерии Графа Витгенштейна рапорта усмотрел я, что выполняется общий план, ВАШИМ ИМПЕРАТОРСКИМ ВЕЛИЧЕСТВОМ присланный; ибо Адмирал Чичагов со вверенною ему армиею, разбив авангардом своим Генерала Домбровского, прибыл с корпусом Генерала Графа Ланжерона 9 числа в город Борисов. Из рапорта же, полученного сей час от Графа Платова, известился я, что Граф Витгенштейн 13 Ноября прибыл в село Барани. Главный мой авангард под командою Генерала Милорадовича сегодня в м. Бобре. Казачьи полки Графа Платова в м. Крупках, занимая также некоторые места слева от большой дороги для наблюдения за движением неприятеля. Главная армия завтрашнего числа имеет быть в окрестностях д. Ухвала, что на дороге из м. Бобра к м. Березину. Причины сего марша имел я щастие объяснить в рапорте моем, к ВАШЕМУ ИМПЕРАТОРСКОМУ ВЕЛИЧЕСТВУ прежде сего представленном[386].
Местр по-русски не читал и подробности этого плана узнал, видимо, из устных разговоров. В письме к Виктору Эммануилу от 24 ноября (6 декабря) 1812 года[387] он излагает не сам план, а свою версию, делая при этом акцент на предполагаемых действиях Чичагова:
Наполеон, судя по всем донесениям, идет на Борисов, все распоряжения фельдмаршала князя Кутузова направлены на то, чтобы помешать ему пройти и разбить его при переходе через Березину. Он послал генерала Милорадовича и гетмана Платова, чтобы отрезать его справа. Он значительно усилил графа Витгенштейна, и в случае перехода Наполеона через Березину, он приказал бы адмиралу Чичагову, прибывшему 21-го в Борисов, закрепиться на правом берегу реки и атаковать французов в лоб при их переправе и использовать труднопроходимую местность Зембина. В то же время главная армия шла к местечку Березино чтобы помешать французам идти на Игумен, где они нашли бы значительные припасы (XII, 313).
Из этого изложения видно, что общественное мнение допускало возможность того, что Наполеон перейдет Березину. Именно на этот случай и была предусмотрена армия Чичагова. Следовательно, Чичагов был крайним, на кого возлагалась ответственность за поимку Наполеона. Это, в свою очередь, как бы освобождало Витгенштейна от необходимости во что бы то ни стало брать Наполеона в плен. Поэтому, когда Наполеон 17 ноября перешел Березину, в Петербурге, еще не зная, как будут развертываться события на правом берегу, праздновали победу Витгенштейна. Формальным поводом послужило взятие в плен дивизии генерала Партуно, прикрывавшего переправу Наполеона. 6 ноября, когда Наполеон уже покинул армию, в Петербурге, как сообщает Местр, отслужили молебен в честь победы Витгенштейна у Студянки, где, строго говоря, победу одержал, или, как остроумно заметил Аркадий Аверченко, «потерпел» Наполеон. В письме к жене от 17 (29) ноября Витгенштейн писал: «Я слышу канонаду на другом берегу Березины». Поскольку он уже был объявлен победителем, то всякая ответственность за происходящее на правом берегу с него была снята, и петербургская публика снова взялась за Чичагова:
Итак, что же произошло с этой стороны? Вопросы следуют один за другим и язвительные шутки снова дождем льются на Адмирала (XII, 315).
Публикация вышеприведенного донесения Кутузова от 15 ноября, сделанная с согласия царя, не имела смысла, так как именно этого числа Наполеон начал переправу, оставив армию Кутузова позади себя в шести переходах. Александр I к тому времени уже знал, что «план не удался» (XII, 315), но будоражить этим известием умы он явно не хотел, понимая, что в любом случае французы покидают Россию и кампания 1812 года заканчивается. Широкая публика о провале Березинской операции узнала значительно позже царя. Что касается Местра, то он, как и узкий круг дипломатов, был извещен об этом самим царем не позже 29 ноября. Чичагов же стал жертвой общественного гнева спустя некоторое время, но не позже 17 декабря, о чем свидетельствует донесение Местра от этого числа:
Здесь раздаются громкие крики против адмирала Чичагова, который придя из Минска, где его уже обвинили в опоздании, мог, как говорят, остановить и захватить Наполеона (XII, 337).
Чичагова такая реакция не удивила. Еще не зная об этих обвинениях и насмешках, он в письме к С. Р. Воронцову излагал свою версию событий:
Меня назначили командовать Дунайской армией, как предполагалось, для ведения отвлекающих действий как на суше, так и на море. Я должен был этому способствовать, но обстоятельства потребовали присутствия этой армии внутри страны, и Император пожелал, чтобы я продолжал ею командовать. Поспешное отступление Наполеона заставило желать полного уничтожения его сил. Я должен был соединить под своим командованием около 160 тыс. человек и помешать ему покинуть страну, остановив его при переправе через Березину. Маневры были столь успешны, что вместо 160 тыс. человек, я оказался во главе 16 тыс. лицом к лицу с Наполеоном в указанном выше месте. Он имел, по крайней мере, 120 тыс. человек, более 300 пушек и все остальное в тех же пропорциях. Я его задерживал в течение 4 дней, разрушая все мосты, и препятствуя переправе через эту реку. Наконец, он, сделав усилие, под прикрытием мощной батареи смог переправиться. Между тем река была завалена трупами, имуществом и экипажами. По истечении времени у него на хвосте прибыли наши армии. Часть его войск была захвачена раньше, чем смогла переправиться на другой берег, остальная бежала. Преследуя его от Березины до Вильны, я захватил 150 орудий, я уничтожил его арьергард и взял более 200 тысяч пленных, не считая замерзших на дороге, убитых и умерших от голода и истощения. Прибывшие в Вильно, они не имели времени воспользоваться своими магазинами, так как мы прибыли на их плечах: нам досталось более 50 пушек, от 7 до 8 тыс. пленных, бесчисленное количество больных, раненных всех рангов.
Далее Чичагов продолжает:
Тем не менее, так как я не взял самого Наполеона, я считаю, что мною будут недовольны, несмотря на огромные результаты. Я утешаю себя только тем, что это, возможно, поможет мне выйти в отставку, что мне лучше всего подходит[388].
С. Р. Воронцов был хорошо информирован о том, что происходит в России. Еще в августе 1812 года из письма П. И. Полетики он узнал о предательской выходке («tour perfide») канцлера Н. П. Румянцева по отношению к Чичагову:
Едва он отправился в дорогу, чтобы подписать Бухарестский мир, как был послан курьер к генералу Кутузову с приказом подписать мир безотлагательно. Курьер обогнал Чичагова, и все было устроено до его прибытия в Бухарест. Таким манером достойный генерал дорого заплатил за апоплексический удар, поразивший канцлера, потому что мир с турками принес Кутузову титул светлейшего князя, передаваемый по наследству, не считая весьма ценных подарков, которые турки дают по своему обычаю[389].
Когда общественное мнение обрушилось на Чичагова, Воронцов обратился к Н. М. Лонгинову, секретарю Елизаветы Алексеевны, с просьбой сообщить ему, что говорят в Петербурге о Чичагове. Лонгинов, видимо не посвященный в отношения Воронцовых и Чичагова, дал резко отрицательную характеристику адмирала, пересказав все светские и придворные сплетни о нем. В его изложении получалось, что адмирал проявил полную неспособность командовать сухопутными войсками, при этом вел себя в высшей степени самонадеянно и не слушал распоряжений Кутузова, который якобы командовал всем и всеми на Березине. В результате преступного неповиновения Чичагова приказам главнокомандующего Наполеон сумел уйти вместе с остатками армии. Причину всего этого Лонгинов усматривает в самом характере Чичагова:
Я думаю, нет необходимости распространяться о характере адмирала. Ваше превосходительство должно быть давно знает, насколько он тяжел и неприятен[390].
Воронцов действительно не нуждался в рассуждениях о характере Чичагова, но был о нем прямо противоположного мнения:
Это редкий человек: к великолепному уму и образованию он присоединяет необыкновенную скромность и абсолютно ангельскую мягкость характера, —
писал он сыну Михаилу 19 (31) октября 1812 года[391].
Свое мнение о Чичагове Воронцов, видимо, не счел нужным скрывать и от Лонгинова, о чем можно судить по ответному письму секретаря императрицы, написанному в почти извиняющемся и очень смущенном тоне:
Я не менее огорчен, г-н граф, заслужив ваши упреки за то, что я взял смелость писать по поводу графа Ростопчина и адмирала Ч<ичагова>. Конечно же, ни в моем возрасте, ни в моем положении нельзя судить о государственных людях, занимающих столь высокое положение[392].
Это письмо писалось в тот же день (2 июня 1813 года), что депеша Местра сардинскому королю. Начинает Местр с того, что будет рассматривать кампанию 1812 года не с военной, а с нравственной стороны. Для правильного понимания этой депеши надо учитывать, что Местр никогда не считал, что в 1812 году русские одержали победу над французами. Наполеон с военной точки зрения войну не проиграл – он пришел, сжег Москву и ушел обратно. Его впустили в Москву, и никто оттуда его не выгонял. Он ушел, когда сам решил это сделать. Кутузов лишь проводил его до границы.
Этот русский поход непостижим: отправиться из Парижа чтобы прийти сжечь или заставить сжечь Москву – задним числом в это трудно поверить. А ведь ничего другого не получилось[393].
Поэтому, подводя итоги кампании, Местр пишет не об успехах русского оружия, а о глубоких нравственных конфликтах, разъедающих русскую армию. Причина всего в том, что во главе армии был поставлен Кутузов – человек безнравственный, но популярный в русском обществе. К тому же Кутузов в силу возраста и плохого физического состояния («более чем шестидесятилетний старик, слабохарактерный, вялый и почти слепой»[394]) не мог командовать войсками, но весьма активно занимался интригами. Одной из жертв его интриганства стал Барклай де Толли, которого он выжил из армии, свалив на него оставление Москвы и причиняя ему всяческие неприятности. Но главная нравственная коллизия разыгралась на Березине, где столкнулись интересы Кутузова и Чичагова.
Чичагов, по мнению Местра,
одна из самых замечательных фигур в России. В настоящее время никто из людей его положения не только не превосходит его, но даже не может сравниться с ним в уме, быстроте суждений, силе характера, в справедливости, в любви к заслугам, кому бы они ни принадлежали, в бескорыстии и даже в строгости нравов. Эти прекрасные качества омрачаются двумя пятнами: первое, на которое можно было бы не обращать внимания, если бы не второе, – это его образ мыслей, касающихся религии, который ни православный, ни католический; второе – это его презрение и даже глубокая ненависть ко всем учреждениям его страны, в которых он видит только глупость, невежество, бандитизм и деспотизм.
Далее Местр сделал важную оговорку:
[Чичагов] в большей степени русский, чем кто бы то ни было, потому что он ненавидит не Россию, но ее пороки и злоупотребления, но это тонкое различие, недоступное большинству, не извиняет, впрочем, горькую критику и ужасные сарказмы, которые он позволяет себе против своей страны.
Местр говорит о расположении Александра I к Чичагову и о том, что это расположение не только не примиряет с Чичаговым общественное мнение, но и вредит самому царю, которому отказывают в праве называться русским, так как «он не любит Россию, а любит тех, кто ее ненавидит». Сам Местр склонен это объяснять тем, что император «более продвинут (plus avancé), чем его нация <…> Если бы он так не возвышался над ней, его, должно быть, больше любили бы»[395].
Местр уверен, что интрига против Чичагова была тщательно спланирована Кутузовым и его окружением, подспудно внушавшим обществу мысль, что именно Чичагов должен поймать Наполеона: «Мнение, подготовленное людьми, которые хорошо знали, что они делают»[396]. Между тем Беннигсен еще до сражения под Красным (3–6 ноября) предупреждал Александра I:
В результате медлительности и слабости, с которыми мы преследуем врага, у адмирала Чичагова не хватит сил остановить врага на Березине[397].
Здесь Местр подошел к самому важному для Чичагова пункту о соотношении сил. Первоначально Чичагов оценил количество людей у Наполеона в 70 тысяч. Эти сведения попали в Англию, где их нашли сильно преувеличенными[398]. Позже Чичагов, опрашивая пленных, узнал, что французов при переправе через Березину было 120 тысяч. Адмирал очень страдал от своей первоначальной ошибки и особенно оттого, что она стала достоянием общественного мнения в Англии. В письме от 25 мая он настоятельно просил Воронцова, «если возможно <…> разъяснить англичанам это заблуждение»[399].
Кутузов, в изложении Местра, сам стал заложником общественного мнения, ожидавшего от Чичагова пленения Наполеона:
Маршал, чувствуя себя абсолютно неспособным нанести смертельный удар Наполеону, умер бы от страха, если бы оказался на Березине, и с его известными представлениями о нравственности, он предпочел бы в тысячу раз скорее выпустить бы Наполеона, чем увидеть его в руках Чичагова. Кутузов ненавидел адмирала как соперника, способного похитить часть его славы, и как морского офицера, обученного сухопутной службе. Словом, он не упустил ничего, чтобы перейти Чичагову дорогу и даже погубить его. Этим объясняется все[400].
Интрига Кутузова, с точки зрения Местра, легла на благоприятную почву и была поддержана «силой предрассудков, порожденных духом партий и национальной гордости. Эта гордость хотела героя, и он был сделан, как ящик или башмак, она хотела жертвы, ответственной за все неудачи, и она также создала ее»[401].
Кутузов за свои действия, по мнению Местра, заслуживал не наград, а суда, и если бы был возможен беспристрастный суд, то Местр не уверен, сохранил ли бы фельдмаршал голову[402]. Местр не ограничивается тем, чтобы представить Чичагова жертвой кутузовских происков. Если бы ситуацию можно было свести к личному конфликту, которого, кстати сказать, не было (внешне отношения Чичагова и Кутузова оставались нормальными), то Чичагов вполне мог быть оправдан царем в глазах общественного мнения. Именно на этом настаивал С. Р. Воронцов. Но Местр хотел показать, что конфликт Чичагова и Кутузова является отражением более глубокого конфликта русского европейца и русской нации в целом, – поэтому Александр I, при всем желании оправдать Чичагова в глазах общественного мнения, не может этого сделать. Здесь Местр снова возвращается к уже отмеченному несоответствию царя и его народа:
Император, происходящий от германского племени, добр и более зрел, чем его народ, и ему это хорошо известно. Если бы он стал в настоящее время противоречить своей нации и громко высказался в поддержку Чичагова, то он подверг бы себя большой опасности[403].
По мнению Местра, в этом заключается одна из особенностей российского деспотизма, который лишь с виду кажется неограниченным:
В мире много говорят о неограниченной власти русского императора, но забывают, что государь менее всего могущественен там, где он может все. Невозможно избавиться от пошлой мании судить о власти государей по тому, что они могут делать, в то время как она должна оцениваться по тому, что они не могут делать. Когда видят султана или царя, приказывающего по собственной прихоти отрубить голову или наказать кнутом человека, то говорят: «О, как он могуществен!» Но надо сказать: «О, как он слаб», так как на следующий день его могут самого задушить. Насилие принимают за силу. Между тем они различаются, как сладкое и пресное. При желании легко доказать кому угодно, что наш государь и его коллеги (collègues) несравненно более самодержавны и независимы, чем российский император, который, несомненно, еще долго, может быть, не сможет воздать должное адмиралу, как бы искренне он ни хотел этого сделать[404].
Превращая Кутузова в символ враждебных Чичагову сил, Местр даже не упрощает, а искажает реальную картину. Совсем по-другому эта ситуация виделась С. Р. Воронцову. К Кутузову Воронцов относился с уважением и не склонен был видеть в нем источник интриг против Чичагова. С его точки зрения, все происки против адмирала были инспирированы канцлером Н. П. Румянцевым, о чем Воронцов прямо писал Чичагову из Лондона:
Источником неприятностей, которые вы испытываете, является коварство Румянцева, убедившего своими письмами Кутузова, что вы своими интригами стремились лишить его чести подписать мир с турками, которых он победил. Маршал Румянцев[405] имел честь заключить мир. Князь Потемкин был также полномочным представителем при заключении мира и уже собирался его подписать, как умер. Неудивительно, что Кутузов был раздражен против вас. Но я убежден, что он не обвинял вас ни письменно, ни устно. Он слишком умен, рассудителен и хитер, чтобы так неловко и непристойно себя компрометировать. Это сделали другие и особенно сами министры, и особенно этот презренный Румянцев, который, недовольный тявканьем против вас, подогревал княгиню Кутузову, и эта баба-сплетница, исполненная тщеславия, кричала громче тех, кто заставлял ее кричать[406].
В этом же письме от 1 августа 1813 года Воронцов советовал Чичагову объясниться с императором в присутствии Кутузова:
Я уверен, что прежде чем покинуть армию, вам следовало бы съездить в Главную квартиру в Калише и попросить аудиенции у императора, настояв на присутствии на ней Кутузова, и после того, как вы изложите им все, что вы сделали, приведите уведомления и приказы, которые вы получали, добавив, что из писем, получаемых из Петербурга, вам стало известно, что вас обвиняют в том, что вы с армией упустили Бонапарта, ваша честь слишком дорога, чтобы не просить, а даже настаивать на военном суде. Я глубоко убежден, что в присутствии императора Кутузов был бы вынужден воздать вам должное и признать, что вас невозможно в чем-либо упрекнуть. После этого вас бы вынуждены были вознаградить за ту пользу, которую вы принесли, и даже ваши хулители вынуждены были бы запеть по-другому. Тогда вы могли бы выйти в отставку не как человек, попавший в немилость у Государя, а как человек, испытывающий отвращение к интригам, которые ваш благородный характер всегда ненавидел. Никто не знает, что император вас приглашал к себе и что вы сами этого не захотели, напротив, все считают, и это так выглядит, что вы не осмеливаетесь предстать перед ним и что вы находитесь в опале. Это меня огорчает, мой добрый друг, и я удивлен, что вы не следуете тому поведению, которому должны следовать и которое диктуется самим вашим положением[407].
Попытка такого объяснения с царем – правда, без участия Кутузова – состоялась, о чем Чичагов уведомлял Воронцова в письме из Ораниенбаума от 15 сентября 1813 года. По прибытии Александра I в Вильно Чичагов попросил у него аудиенцию, которую сразу же получил:
Это было воскресенье, все собрались в замке, Кутузов также там присутствовал. Император допустил меня в свой кабинет и оказал мне внешне самый ласковый и самый сердечный прием, какой только возможно. Я спросил тогда Его Величество, не имеет ли он каких-либо претензий ко мне. Он ответил мне, что ему все известно и что ему меня не в чем упрекнуть. Но еще до этого Кутузов сказал мне, что не стоит обращать внимание на то, что говорится, что его также упрекают во многих вещах, но он не придает этому значения. Это было единственное его участие во мне[408].
Впрочем, сам Чичагов не настаивал на том, что именно Кутузов является главным инициатором интриги против него, но и Воронцов не убедил его в том, что за всем этим стоял Румянцев. У Чичагова была собственная версия, которую он позже изложил в автобиографических «Записках», назвав главным своим врагом А. С. Шишкова:
К счастью или к несчастью, у меня такой характер – это другое дело, но я приобрел себе в Шишкове большого врага, который наделал мне много зла впоследствии, вооружив Кутузова против меня[409].
Кутузов действительно, как это следует из совокупности источников, не стремился во всем обвинить Чичагова, сделав его жертвой общественного мнения. Тем более он прекрасно понимал, что на него как на главнокомандующего ложится вся полнота ответственности за провал Березинской операции. Однако не в его характере было признавать свои ошибки перед царем. Поэтому он в своем донесении от 16 ноября 1812 года, когда Наполеон еще не успел переправиться на другой берег, писал об ошибках, допущенных Чичаговым. Однако чуть позже, когда переправа была совершена, Кутузов изменил свое мнение и попытался переложить всю вину уже на Витгенштейна[410]. 28 ноября он написал любезное письмо Чичагову:
Благодарю Вас, милостивый государь мой, Павел Васильевич, за все то, что произошло со времени сближения Вашего с нами и наконец благодарю Вас за Вильну. Лестно всякому иметь такого сотрудника и такого товарища, какого я имею в Вас[411].
В чем же причина того, что общественное мнение изначально было настроено против Чичагова? Думается, этому во многом способствовала позиция адмирала после Тильзитского мира. Он выступал не только против войны с Францией, но и за союзный договор с ней. В этом отношении он даже разошелся с С. Р. Воронцовым. Стремясь быть последовательным, Чичагов открыто высказывал симпатию к Наполеону и ненависть к англичанам, что, впрочем, не мешало ему считать Англию образцом государственного устройства и противопоставлять ее в этом отношении России. Французский посол в России А. де Коленкур сообщал в Париж:
Я часто вижу морского министра адмирала Чичагова. Уверяют, что он всегда был против войны с Францией и защитником договора Убри[412].
В другом донесении, от 7 января 1808 года, Коленкур пересказал свой разговор с Александром I о Чичагове:
Император. Вы довольны Чичаговым? Он женат на англичанке, но кто не является большим энтузиастом императора Наполеона и не служит мне лучше в духе Тильзита, чем он? Этот человек ненавидит Англию.
Посол. Мне казалось, что он воодушевлен наилучшим образом и полностью предан В<ашему> В<еличеству>. Судя по его словам, он не любит англичан, и мы настолько согласны в этом, что часто с ним видимся.
Император. Я очень рад этому. Это человек, который не останавливается перед трудностями[413].
Когда в 1809 году Чичагов отправился во Францию[414], Коленкур рекомендовал его министру иностранных дел Ж. Б. Шампаньи как друга Франции и человека, на которого можно рассчитывать[415]. С Наполеоном у Чичагова сложились внешне вполне дружеские отношения. Они вместе охотились в Мальмезоне, и, кроме того, Чичагов был допущен в узкий круг придворных лиц, что вызвало обеспокоенность русского посла в Париже князя Куракина[416]. В это время шла Русско-турецкая война, во многом спровоцированная Наполеоном с целью переориентировать внешнюю политику России с Европы на Восток. Местр опасался, что «Бонапарт легко вскружит Чичагову голову и будет использовать его в своих целях». В этом же письме к своему королю Виктору Эммануилу I Местр сообщал:
Ваше Величество и представить не может, какие гадости говорили об этом поразительном адмирале с момента его отъезда. Тем не менее он все еще министр и по-прежнему в фаворе у императора. Многие утверждают, что меньше, чем через год, он вернется сюда, по крайней мере, в том же качестве, что и в момент отъезда (XI, 361).
Впрочем, возвращение Чичагова для Местра было не совсем очевидно. Еще до отъезда адмирала в августе 1809 года Местр сообщал кавалеру де Росси:
Наконец, после долгого сопротивления со стороны Е<го> И<мператорского> В<еличества> адмирал Чичагов отходит от дел. Правда, отставку он не получил, а только отпуск по состоянию здоровья. Он использует его для того, чтобы отправиться прямо в Париж с женой и детьми. Он уезжает в следующем месяце, и чтобы подготовиться к этому путешествию, он продал все, что у него было: земли, дома, мебель и даже книги. Меня уверяли, что он положил в банк 500 тысяч рублей (XI, 279).
Несмотря на столь очевидные факты, свидетельствующие о намерении Чичагова не возвращаться в Россию, подкрепленные его «холерическим презрением к своему отечеству» (XI), известным Александру I, Чичагов не утратил расположения царя. Это обстоятельство было важно Местру, который, по его словам, «полностью приручил» столь влиятельного политика. Чичагов был ему нужен в России.
В письме к адмиралу от 27 июля (8 августа) 1810 года Местр деликатно пытается выяснить, намерен ли Чичагов возвращаться на родину:
Впрочем, в тайниках человеческого сердца есть вещи, скрытые от взгляда другого, даже между друзей. Например, вас, господин адмирал, отдаляет от вашей страны отнюдь не то (по крайней мере, не только то), о чем Вы мне говорили. Я вижу главную причину в вашем сердце так, как я вижу солнце, и, тем не менее, я не знаю, что это такое. Для меня нет ничего столь очевидного и столь неизвестного, по крайней мере, в общем смысле (XI, 464).
Местр явно имеет в виду негативное отношение Чичагова к России, которое адмирал не считал нужным скрывать, и не понимает причины такого отношения. Служебные злоупотребления и кражи, с которыми безуспешно пытался бороться Чичагов в должности морского министра, придворные интриги и даже политический строй – все это, по мнению Местра, не дает права на эмиграцию. Между ними возникали споры о патриотизме, о которых, к сожалению, мы можем судить только по письмам Местра: письма Чичагова не сохранились. Спор касался соотношения понятий страна (pays) и отечество (patrie). Какую позицию отстаивал в этом разговоре Чичагов, не до конца ясно. Известно только, что она сильно отличалась от позиции Местра, что, впрочем, не помешало адмиралу признать правоту своего оппонента и тем самым еще больше возвыситься в его глазах. Воодушевленный этим признанием Местр написал небольшой трактат «Рассуждение о слове отечество». Поскольку спор имел не чисто теоретический характер, а преследовал вполне конкретную цель – заставить Чичагова вернуться в Россию, – то свое «Рассуждение» Местр счел нужным переслать адмиралу через его жену, рассчитывая, и не без оснований, на ее поддержку. Елизавета Карловна Чичагова (урожденная Элизабет Проби), дочь английского морского офицера, не разделяла (и, как англичанка, имела для этого все основания) франкофильство своего мужа. Она была против отъезда во Францию, с которой ее родина находилась в состоянии войны.
Сохранилось свидетельство Р. С. Эдлинг, урожденной Стурдза:
Будучи горячим поклонником Французской республики и Наполеона, Чичагов не скрывал величайшего презрения к своей стране и своим соотечественникам. Он не щадил и англичан, хотя жена его была англичанка и всегда держалась противоположных с ним мнений. Он был уверен в превосходстве своих дарований и, при характере пылком и непоследовательном, позволял себе всякого рода странности[417].
К числу таких «странностей» мемуаристка относит его отъезд в Париж:
Жена его, более рассудительная, не могла удержать его от такого явного дурачества. Мне было жаль их отъезда, тем более что адмиральша не скрывала горестных предчувствий своих[418].
Местр, свой человек в доме Чичаговых, хорошо знал ситуацию и уже после их отъезда во Францию рассчитывал на возвращение адмирала, стараясь, со своей стороны, в союзе с Елизаветой Карловной ускорить этот процесс. Отправляя ей свое «Рассуждение», Местр писал:
Я надеюсь, Мадам, что вы поддержите мое рассуждение, обращенное к адмиралу, и, несомненно, пожелаете усилить действие разума, соединив его с нежностью (XI, 479).
В своем рассуждении Местр опровергает слова Руссо: «Упаси Бог от бед тех, кто считает, что у него есть отечество (patrie), и у кого есть только страна (pays)» (XI, 481). Возражая на эту «глупость», Местр пытается доказать, что «невозможно иметь Страну, не имея Отечества, и невозможно иметь Отечество, не имея Страны» (XI, 480). Смысл противопоставления страна (pays) – отечество (patrie) во французском и русском языке не совпадает. В русской языковой традиции не возникает никакой коллизии: стран много, отечество одно. Во французском языке слова pays и patrie могут использоваться как синонимы. Разумеется, это не полные синонимы: их объединяет значение «место рождения», но при этом если patrie предполагает возвышенные чувства, которые испытывает гражданин к своему отечеству, то pays «означает место более конкретное, к которому можно не испытывать никакой привязанности, но с которым связан своими привычками и образом жизни: «L’amour de la patrie, le mal du pays»[419].
Смысл высказывания Руссо, приводимого Местром, в том, что место рождения (pays) само по себе не является объектом гражданских чувств. Для этого оно должно стать отечеством (patrie). Местр выделяет два значения слова pays, что в общем соответствует словарному значению[420]:
Когда, например, мы рассуждаем о некоторой местности в мире относительно ее географического положения и физической природы, мы называем это страной. Говорят: это прекрасная страна, это скверная страна, он объездил много стран и т. д. Но когда приходится рассматривать этот регион относительно человека, который владеет им и который имеет право в нем жить, и еще в отношениях, с одной стороны, власти и защиты, и с другой, подчинения и службы, которые объединяют подданного и какого-нибудь суверена, тогда он называется Отечеством (XI, 481).
Иными словами, страна – это территория без человека. Когда появляется человек, связанный с ней отношениями собственности или службы, она становится отечеством. Люди, проживающие на одной территории, отгороженной от других природным ландшафтом, образуют нации или расы:
С первого взгляда видно, что все татарские носы должны обитать вместе, и глаз китаянки не создан для того, чтобы открываться рядом с глазом итальянки (XI, 482).
Местр сдвигает семантику слова «отечество» с территориального значения на национальное. Отечество для него прежде всего национальное образование, внутри которого действуют силы притяжения в виде языка, общих черт характера и т. д. Но, кроме того, нацию связывает и сила отталкивания от других наций:
Нации не любят друг друга. – Заметьте одну странную вещь. Имя одной нации является ругательством у другой. Англичанин говорит: French-dog; турок более обще: Христианская собака; француз: Плоский ростбиф, Немецкий увалень, Итальянский предатель и т. д. Из этого не просто правдивого, но чрезвычайно правдивого наблюдения следует, что наиболее опрометчив из людей тот, кто покидает свое отечество, где он имеет права и пользуется общей силой притяжения, для того, чтобы отправиться к чужой нации и подвергнуться силе отталкивания без всякого права ей противостоять (XI, 483).
Правительство и подданные связаны взаимными гражданскими чувствами:
Каждое правительство гарантирует каждому ребенку, который рождается под его властью: поддержку, защиту и справедливость; и взаимно ребенок обещает: подчинение, поддержку и верность до гроба. – Уничтожьте этот принцип, и общества больше не будет. Один из наиболее очевидных замыслов Провидения состоит в том, чтобы все страны были населены. Есть какое-то общее очарование в этом слове Отечество, и это очарование в хижине гренландца или готтентота может быть сильнее, чем под лепнинами Эрмитажа или Тюильри. И это чувство, будучи совершенно необходимым, естественным и священным, в высшей степени поддержанное совестью всех людей, отвергает любого человека, отрекшегося от своей родины. Он будет говорить то, что хочет, извиняться, когда рассудит, но он никогда не сотрет это проклятие, и всегда о нем будут думать плохо (XI, 483–484).
Главная мысль, которую Местр хочет донести до Чичагова, состоит в том, что во Франции он подвергается действию силы отталкивания, а не притяжения, как в России, покидая которую он заслуживает проклятия как своих соотечественников, так и французов.
Необходимость любить свое отечество и служить ему столь очевидна, что даже иностранец, который должен быть безразличен, не прощает человеку, плохо отзывающемуся о своей родине (XI, 485).
Чичагову действительно пришлось пожалеть о своем отъезде. «Горестные предчувствия», о которых Елизавета Чичагова говорила Роксандре Стурдза, ее не обманули. Она умерла от родов в 1811 году, и Чичагов в тяжелом душевном состоянии вернулся в Россию, о чем свидетельствует письмо С. Р. Воронцова к сыну М. С. Воронцову от 8 октября 1811 года:
Я получил письмо от бедного Чичагова после его возвращения в Россию. Это письмо разорвало мне сердце. Я никогда не видел такого горя, такого отчаяния, какое он испытывает по поводу смерти его жены, и он обвиняет себя в ее смерти, так как утверждает, что если бы он остался в Петербурге, Leithon или Lighton, который хорошо знал сложение его жены, лучше бы о ней позаботился, чем несведущие французские врачи. Если ты еще ему не написал, сделай это и скажи, что ты надеешься, что ради привязанности к покойной он должен сохранить себя, чтобы посвятить образованию детей, которых она ему оставила. Он в таком отчаянии, что я боюсь за его жизнь, или, что еще хуже, что он сойдет с ума[421].
Впрочем, еще во Франции Чичагов изменил свое отношение к Тильзитскому миру, оценив негативные последствия континентальной блокады, лежащей в основе русско-французского союза. В цитируемом выше письме к С. Р. Воронцову от 26 марта 1810 года он писал:
Возвращаясь к печальному предмету, должен вам сказать, что одним росчерком пера мы стали беднее на две трети. Рубль, который был от 60 до 70 су, стал теперь 28, мука в Петербурге выросла с 18 до 25 рублей, дрова с 12 до 15, сукно с 35 до 50 за аршин и т. д. и т. д. Я не говорю о сахаре: без него можно обойтись за завтраком, но не за обедом. Таким образом, те, кто остаются в стране, теряют еще больше, чем те, кто из нее выезжают, с учетом различия в образе жизни в России и за границей. Самоуправное и безрассудное проявление абсолютизма разрушили зарождающуюся было понемногу национальную промышленность, а непрекращающиеся нововведения и изменения привели к тому, что расшатали мало-помалу доверие, которое еще оставалось к правительственным мерам[422].
Однако эти взгляды, сильно отдающие консерватизмом, набирающим силу в русском обществе, Чичагов не счел нужным открыто проповедовать в России. Он предпочитал держаться вне лагерей и партий и поэтому оставался в глазах петербургского общества франкофилом и человеком, ненавидящим Россию, что поддерживалось слухами о его «дружбе» с Наполеоном. Для столичного дворянства, недовольного союзом России и Франции, Чичагов наряду со Сперанским и Румянцевым воплощал наихудшие стороны александровской политики. Хотя отношение Чичагова к Сперанскому, как и ко всем правительственным реформаторам, было отрицательным[423], столичные слухи ставили его имя в один ряд с самыми откровенными франкофилами. 9 августа 1809 года Коленкур, сообщая в Париж о возможном заговоре при дворе, писал, что заговорщики в случае победы «велят арестовать Румянцева, Чичагова и Сперанского <…> Что касается Александра, то, несомненно, его надо будет убить»[424]. Когда Чичагов уже был во Франции, в Петербурге говорили,
что адмирал сошел с ума и потребовал паспорт, для того чтобы ехать в Англию, что он выехал из Парижа, оставив там в беспокойстве жену и детей, и что его, сумасшедшего и бегущего, как разбойника с большой дороги, арестовали в Мюнхене[425].
Слухи о Чичагове во многом подогревались и его поведением. Ф. П. Толстой, служивший одно время адъютантом адмирала, вспоминал о нем:
Павел Васильевич [Чичагов] очень умен и очень образован. Будучи прямого характера, он был удивительно свободен и прост, как ни один из других министров в присутствии и разговорах с царем и царской фамилией. Зная свое преимущество по наукам, образованию, твердости и прямоте характера над знатными придворными льстецами, он обращается [с ними] с большим невниманием, а с иными даже с пренебрежением, за что он ненавидим почти всем придворным штатом и всею пустою и высокомерною знатью. Но император и императрица Елизавета Алексеевна его очень любят. С низшими себя, со своими подчиненными и просителями, которых всегда принимал без всякого различия чинов и звания, обращается весьма приветливо и выслушивает просьбы последних с большим терпением[426].
Таким образом, Чичагов действительно был идеальной фигурой, на которую можно было свалить неудачи Березинской операции. Адмиралу мстили в первую очередь за его высокомерное поведение и презрительные высказывания о России. Сам же он, давно думая об эмиграции, стремился оправдаться не столько перед лицом соотечественников, сколько перед европейским общественным мнением. В лице Жозефа де Местра он нашел одного из немногочисленных горячих сторонников.