Елена Малая

Капсулы времени – продукты темпоральных политик XX века (в первую очередь советской и американской), представляющие собой герметичные цилиндры, гильзы и другие полые емкости, внутри которых хранятся «письма потомкам» (тексты разной степени формальности, адресованные читателям будущего). Капсулы могут рассматриваться как технические устройства, своеобразные машины времени, активно сопротивляющиеся разрушению – и доставляющие письма потомкам сквозь толщу лет. Об инженерных решениях, обеспечивающих их герметичность, специальной отливке на заводах, работе в земле в качестве анодов, сопротивлении грунтовым водам и т. д. я писала в статье «„Машины времени“ и их поломки: материальность советских и американских капсул времени»1, как и о том, что, несмотря на все усилия, капсулы зачастую все равно оказываются уязвимыми перед водой, коррозией и общим обветшанием*. Значимость материальных характеристик капсул времени подчеркивается и их закладчиками, и распаковщиками, а также становится предметом исследования как на советском, так и на американском материале2. Однако внимательный взгляд на советские капсулы времени может заметить, что их материальные характеристики, при всей значимости, не являются гарантами «доставки» писем в будущее и вместе с их замуровыванием в металлическом корпусе на 50 и более лет сосуществовали другие, менее технически изощренные способы сохранения текста.

Предметом исследования этой статьи являются советские письма в будущее 1960–1970‑х годов, вложенные в капсулы времени. Я рассмотрю их как примеры официальной советской риторики, созданные для широкого распространения, несмотря на их изоляцию в капсулах и формальную адресованность узкой группе отсутствующих (еще не рожденных) адресатов: «потомков», воплощенных в обобщенном образе молодежи 2010–2020‑х годов. Я опишу несколько случаев, когда надежность корпуса капсулы проигрывала практикам тиражирования текста, превращающим на первый взгляд спрятанный текст в публичный. В интересующих меня сюжетах письмо, хранящееся внутри капсулы времени, осталось доступным для исследования даже при утере самой капсулы3. Я хочу посмотреть на письма в будущее как на жанр советской ритуальной речи, предполагающий различные практики публикации и объективации текстов, и снять с капсул, в которых хранятся послания, статус единственного доступного хранилища, частично деконструировав стоящую за ними ритуальную логику.

18 августа 2023 года в Екатеринбурге извлекли из земли известную и довольно масштабную по своему исполнению капсулу времени. Заложенная в 1973 году в центре города, в прогулочном центре – на «Плотинке» (плотине Городского пруда на реке Исеть), – она всегда привлекала внимание горожан и туристов своим местоположением и художественным оформлением крышки люка4. Закладка была приурочена к 250-летнему юбилею города, открытие – к 300-летнему (хотя ранние эскизы крышки капсулы показывают, что первоначально ее хотели заложить на 250 лет, до 500-летнего юбилея5). Открытия ждали: на сайтах, посвященных достопримечательностям города, а также на онлайн-картах и в соцсетях можно встретить комментарии в духе «Ждем!», «Надеюсь дождаться открытия» или «Интересно, что там», причем многие из них датированы еще 2010‑ми годами.

В назначенный день на «Плотинке» собралось несколько тысяч человек, прозвучали торжественные речи, была показана историческая видеохроника, и капсулу с помощью подвесного крана достали из полости в мостовой. Каждый шаг снимали фотокамеры, велась прямая видеотрансляция, которую до сих пор можно посмотреть на YouTube-каналах различных городских порталов6. По разговорам зрителей в толпе и с репортерами можно заключить, что капсула была глубоко встроена в культурное пространство Екатеринбурга и важна для локальной идентичности горожан. Люди, попавшие на трансляцию, делились воспоминаниями о том, как детьми гуляли возле капсулы и думали, что 2023 год отстоит от них очень далеко. Были и те, кто присутствовал на самой закладке в далеком 1973 году. Те же, кто не имел личных воспоминаний, связанных с капсулой (в основном молодые люди и дети), все равно определяли происходящее как особо значимую часть городского праздника.

Однако именно в этот день люди, пришедшие на извлечение капсулы, письмо из прошлого не получили. Открывать контейнер во время мероприятия не планировалось, и закрытая (хоть и извлеченная из земли) капсула в течение двух дней юбилейных городских мероприятий служила местом для фотографирования. Ее открытие состоялось позже, 30 августа в Музее истории Екатеринбурга, в присутствии музейных работников, городских властей и журналистов. Свободного посещения это мероприятие не предполагало, однако оттуда тоже велась трансляция7. Из капсулы были извлечены «Письмо свердловчанам XXI века», а также книги и газеты, посвященные городу, сувенирная продукция, декоративное панно «Свердловск 250» и аудиопленка с записью выступлений почетных граждан города. Наконец, 12 октября в музее открылась выставка, посвященная капсуле, на которой для публичного просмотра были представлены все документы, находившиеся в ней. Выставка проработала до исторического Дня города – 18 ноября8.

Описанная ситуация поступательного и в некотором роде замедленного приближения рядовых читателей к тексту создает впечатление труднодоступности письма его предполагаемым адресатам9. Действительно, неизвестность и недосягаемость содержимого капсул времени – распространенное представление, и ситуации, подобные екатеринбуржскому сценарию открытия контейнера, как будто бы подтверждают его. На этой идее, например, строится сюжет спектакля «Капсула времени» по пьесе Николая Коляды, описанного в исследовании Натальи Веселковой и ее коллег10. Исходя из этого же представления кураторы выставки «Секретики» (2019–2020) в Музее современного искусства «Гараж» поместили капсулы времени в один ряд с низовыми проектами, нуждающимися в сокрытии и утаивании: советским нью-эйджем и неподцензурным искусством, и дали им соответствующее название [Секретики 2019; Сокровища нонконформизма. Секретик № … 2019]. Однако письма в будущее – несмотря на свою изолированность в капсулах и труднодоступность для последующих читателей – создавались и распространялись как публичные и открытые тексты. Доказательством этому служат содержимое этой и других капсул, а также условия, в которых происходила их закладка.

«Письмо свердловчанам XXI века»*, ключевой компонент екатеринбургской капсулы времени, было напечатано на плотной белой бумаге и вложено в папку с новым гербом города, разработанным к юбилею. Текст послания соответствует жанру писем в будущее с тем отличием, что акцент в нем ставится на 250-летии города, а не на общесоветском празднике, например годовщине Октябрьской революции, создании комсомола или образовании СССР, которые чаще всего становились поводами для закладки капсул. Письмо начинается с описания Свердловска (Екатеринбурга) как города заводов и рассказывает, что еще до революции он стал символом государственной мощи, а затем прославился борьбой за права рабочего класса. Основная часть письма посвящена свердловской промышленности и различным ее отраслям. Затем речь идет о победе над фашизмом и вкладе в нее свердловского производства. В финале текст переходит к менеджменту эмоций авторов и адресатов: читатели определяются как благодарные, а подписанты послания – как завидующие потомкам. Наконец, авторы выражают уверенность, что их преемники смогут «претворить в жизнь то, чего не успели сделать мы, о чем мы только мечтали»11.

Этот пример, как и многие другие письма в будущее, состоит из устойчивых мотивов и клише и представляет собой текст из репертуара официальных советских речей. Торжественный тон соответствует прагматике жанра – перечислению успехов и достижений коллектива, отправляющего капсулу времени в будущее. Текст предельно оптимистичен и создает образ успешно и планомерно развивающегося города. Кроме того, письмо направлено на подкрепление городской и, шире, государственной идентичности горожан, чьи достижения рассматриваются как вклад в общесоюзное построение коммунизма.

Интересна подпись под текстом: «Принято на митинге трудящихся города», добавляющая важное измерение к позиционированию письма. Приписка делает текст как бы выражением общей воли собравшихся на митинг горожан (или даже всех жителей города). Действительно, закладка капсулы была осуществлена на митинге, проведенном в честь открытия Исторического сквера в Свердловске в рамках празднования юбилея города. Однако сам текст был подготовлен и согласован заранее (сотрудники Музея истории Екатеринбурга предполагают, что за его написание отвечал Свердловский горсовет12), и, соответственно, «принятие на митинге» было символической процедурой.

На следующий день после закладки капсулы в газетах вышли статьи, освещавшие это событие. Сквер, выбранный для закладки капсулы, – самое старое место города – позиционируется в них как перекресток времен, и показательно, что послание в 2023 год отправляется именно отсюда13. Однако куда примечательнее то, что в газете горкома КПСС «Вечерний Свердловск» рядом с заметкой о митинге и закладке капсулы было опубликовано и само письмо в будущее14. Его текст полностью совпадает с тем, которое извлекли из металлического корпуса в 2023 году. Более того, еще до момента открытия фотография этой публикации выкладывалась на тематических сайтах о капсулах времени, а также изредка встречалась на сайтах и сообществах в соцсетях, посвященных Екатеринбургу15. К этой публикации апеллировали в интернет-спорах о том, настоящий ли текст 1973 года сотрудники музея достали из капсулы16.

Таким образом, текст письма, хотя и был помещен в герметичный контейнер на 50 лет и тем самым скрыт от внешнего мира, создавался как текст, предполагавший публичное бытование, в первую очередь благодаря печати в газете. Последнее обеспечило его доступность читателям еще до момента открытия капсулы. Впрочем, надо признать, что в период, отделявший открытие капсулы от ее закладки, доступ читателей к нему был осложнен: для его обнаружения необходимо было обратиться к соответствующему номеру газеты, то есть провести определенную архивную работу.

Свердловское письмо в будущее – не единственное опубликованное в газете. Печать репортажей с митингов с полными текстами подобных писем или цитатами из них была распространенной практикой в советской прессе.

Ярким примером может быть письмо в будущее из Ульяновска, которое было опубликовано дважды. Примечательно, что капсула с ним до сих пор не открыта, а место ее закладки утрачено, если судить по интервью с сотрудниками Ленинского мемориала17, однако это не мешает нам ознакомиться с самим текстом.

Закладка капсулы в Ульяновске была связана с началом строительства большого музейного комплекса – Мемориального центра Ленина, который должен был стать центром всесоюзного коммеморативного проекта ленинианы. 22 апреля 1967 года состоялся митинг в честь закладки фундамента главного здания. В него была вложена капсула с датой открытия в 2070 году, отделенном от тогдашнего момента 103 годами. Центр должен был быть построен к 100‑летию Ленина, то есть к 1970 году (так и вышло), а капсулу, соответственно, предполагалось извлечь на 200‑летний юбилей вождя.

25 апреля 1967 года «Ульяновская правда» опубликовала репортаж с митинга, который содержал объемные цитаты из речей выступавших. На этом же газетном развороте был напечатан полный текст послания в будущее.

Он, как и другие приведенные здесь примеры, соответствует основным критериям жанра письма в будущее: адресован «нашим наследникам», посвящен круглой дате (50-летию революции и в скором будущем – 100-летию Ленина), а также включает в себя большое количество идеологем и клише советского публичного языка. Авторы текста рассказывают о значимости ленинизма («<л>енинизм – вечно живой родник революционной мысли, революционного действия, революционного мужества»), описывают паломничество людей к «ленинским местам», а также обещают сохранить и музеефицировать все дома города, связанные с Лениным*. Затем они выражают благодарность ЦК КПСС и советскому правительству за постоянную заботу о развитии народного хозяйства и переходят к описанию заводов и промышленности Ульяновска. В финале подписанты письма дают «отеческий наказ» потомкам: «высоко держать знамя великого Ленина, приумножать завоевания своих отцов», а также быть счастливыми, как были счастливы они, работая во благо и для процветания будущих поколений18. Через полтора года этот текст, хотя и в урезанном виде, снова появился в печати – 15 октября 1968 года «Пионерская правда» вышла со статьей «Памятник», расположенной на первой странице, в которой рассказывалось о капсуле19.

Ульяновская капсула выступает в качестве закладного камня – объекта, вероятно когда-то ставшего прообразом для всего жанра капсул времени20. Письмо, вложенное в нее, было «отправлено» в сравнительно далекое будущее, за границу длительности жизней его закладчиков, что не похоже на другие известные советские примеры (хотя можно вспомнить изначальные планы закладки свердловской капсулы на 250-летний срок).

Рассмотрим другой пример капсулы времени, также на данный момент утерянной. Ее заложили 23 июня 1967 года в подножие памятника жертвам концентрационного лагеря Антанты на острове Мудьюгский (Мудьюг) в Архангельской области. Закладка была проведена в контексте II областного слета «Дорогами отцов», входившего в общесоюзную систему воспитательных походов по местам революционной, боевой и трудовой славы. В рамках этой программы, запущенной в 1965 году, подростки посещали места памяти, связанные с Великой Отечественной войной и другими событиями советской истории (в данном случае – истории Гражданской войны и иностранной интервенции), а также участвовали в музейных и коммеморативных мероприятиях.

Письмо из капсулы с острова Мудьюг печатали в советских газетах как минимум трижды – и каждый раз оно было приведено в полном объеме, без купюр. Первые две публикации были приурочены к закладке и вышли в крупных региональных газетах – «Правде Севера», партийном органе печати, и в «Северном комсомольце», рупоре местного обкома ВЛКСМ21.

Для закладки капсулы и ее последующего распечатывания в XXI веке были выбраны четырнадцать подростков, представляющих четырнадцать районов Архангельска и Архангельской области. Каждый подросток привез на Мудьюг капсулу с землей своего района (взятой «с самых священных мест – полей сражений красноармейцев и партизан, с братских могил»22), которая была высыпана у подножия памятника, став субстратом для закладки контейнера с письмом. Этим же четырнадцати избранным были выданы мандаты, утверждающие их право открытия капсулы в 2017 году. Впрочем, их единство существовало только в ритуальном пространстве, так как между собой они были малознакомы, а впоследствии забылся и ритуал, в рамках которого они встретились. Над этим, вырастая, рефлексирует один из них в статье 1987 года, вышедшей в «Северном комсомольце» через 20 лет после закладки и проблематизировавшей с позиции конца 1980‑х гражданские ритуалы 1960‑х годов23. В этой же статье был в третий раз напечатан текст письма в будущее.

Однако на этом история письма и его публичной жизни не закончилась. Одна из газет была оцифрована, и в 2013 году, за четыре года до даты открытия капсулы, письмо выложили на нескольких интернет-площадках, где оно вызвало бурную реакцию. Между интернет-пользователями разгорелись горячие споры о сути советского и постсоветского общества, разнице между СССР и Америкой, сравнении детских впечатлений и т. д. Появились даже варианты ответа на письмо, в которых, как и в комментариях к ним, «потомки» иронизировали и над тезисами «предков», и над собственной постсоветской жизнью (при этом как минимум часть «потомков» была ровесниками «предков»)24.

Оцифровка послания расширила его публичность, а также привела к появлению электронной фотографии письма как отдельного объекта тиражирования. Цифровые версии снимков и документов часто считаются не более чем копиями бумажных первоисточников, однако современные подходы к материальности электронных изображений, в первую очередь музейных, позволяют взглянуть на них как на самостоятельные продукты культуры. Многие исследователи оспаривают иллюзию бестелесности цифровых объектов25 и утверждают, что «культ» аналоговых носителей – просто наследие эмпиризма XIX века26. Способности цифровых объектов вызывать эмоциональные реакции, производить аффекты27, а также «быть присвоенными», сохраненными на персональные аккаунты или девайсы пользователей дают новые возможности для выстраивания с ними личных связей и заставляют интерпретировать их как «альтернативный тип сущности со свойствами, и похожими, и непохожими на признаки физически плотных объектов»28. Таким образом, цифровые изображения и другие файлы обладают собственным онтологическим статусом, однако при этом продолжают, хотя и опосредованно, сохранять связь с прошлым, о котором свидетельствуют: вспомним, как цифровая фотография письма из екатеринбуржской капсулы времени использовалась в интернет-спорах для подтверждения его аутентичности. Впрочем, в отличие от нее, фотография письма с острова Мудьюг вызвала в интернете дискуссию, не ассоциированную с локальной историей своего бумажного «оригинала». Она была соотнесена пользователями соцсетей с их собственным опытом или воображением советского прошлого. Тем не менее цифровая жизнь письма в будущее была бы невозможна без его предварительной печати в газете.

Интересно, что все то время, когда письмо в будущее с острова Мудьюг копировалось и умножалось в сущностях, капсула времени, в котором лежала его бумажная версия, тоже обладала специфической мобильностью: из‑за непрочности корпуса и эрозии почвы контейнер еще в 1980‑х годах достали и перевезли на хранение в Архангельск29, а потом вернули обратно на остров, с которого он снова исчез (после чего, по некоторым данным, был вновь обнаружен и вновь утерян30). Восстановление всех этапов жизненного пути капсулы требует отдельного полевого исследования, но даже по открытым данным вырисовывается сложная конфигурация мест памяти, превращающихся в места запустения. Предоставлю слово авторам заметки с сайта истории комсомола, посвященной этой капсуле:

К сожалению, уже более пяти лет музей на острове прекратил свою деятельность. Имеющиеся постройки и сам памятник Жертвам интервенции оказались бесхозяйственными. Правда, на северной оконечности острова располагается небольшая группа погранзаставы, но к территории музея не имеет отношения. Прекратились рейсы экскурсионных теплоходов. На частных катерах там появляются грибники и ягодники. Возможны одиночки и группы ищущих какую-то «добычу».

Территория почти пустынного острова принадлежит поселению «Талажский» Приморского района. Именно рабочая группа района планировала выехать туда, чтобы привести в порядок местность (она заросла кустарником, там разрушены мостки, много неубранной колючей проволоки, песчаные заносы) и подготовить встречу тех, кто должен был провести акцию вскрытия капсулы и доставки ее в Архангельск.

Оргкомитет по проведению планируемой поездки поручил рабочей группе все-таки проверить сохранность капсулы. Буквально за неделю до начала акции на острове «десант» обнаружил, что под плитой (она оказалась плотно прикрывающей то углубление, где должна была находиться капсула) капсулы нет…31

Занесенное песком пограничье, куда не ходят экскурсионные пароходы, но добираются на частных катерах сборщики ягод, – то прекарное будущее, в котором капсула времени не доходит до адресатов и исчезает из подножия памятника.

Однако письмо из нее, трижды опубликованное в газетах*, оцифрованное и размноженное в Сети, продолжает быть публичным и доступным и даже обеспечивает преемственность практик: на основе его местные активисты подготовили новое письмо – в 2067 год, то есть, несмотря на утрату, капсулу времени символически перезаложили**.

Если выйти за рамки писем в будущее и оглядеть общий ландшафт публичных текстов 1960–1970‑х годов, то в нем обнаружится большое разнообразие эпистолярных форм. При этом, изучая письма, исследователи часто обращают внимание в первую очередь на письма «во власть» и жалобы в газеты (что оказывается частично пересекающимися категориями)32. Действительно, письма во власть в СССР давали людям одну из немногих возможностей заявить о своих нуждах, выразить протест, пожаловаться на несправедливое обращение и каким-то образом дать обратную связь системе, в обратной связи не нуждавшейся. Однако письма в будущее относятся к публичным «письмам лояльности», количество и жанровое разнообразие которых куда больше, чем у «писем протеста».

«Письма лояльности», опубликованные в газетах, были одним из ключевых инструментов пропаганды, через которые происходила трансляция разрешенных общественных дискурсов33. В первую очередь я имею в виду коллективные письма и обращения, инициированные «сверху» комсомольским или партийным руководством, однако и письма «снизу», от рядовых читателей, активно поощрялись и публиковались после предварительного отбора (более того, их наличие считалось одним из признаков успешной редакционной политики34). Так, на страницах газет и журналов, а также в материалах партийных собраний, на информационных стендах различных учреждениях и на других политических интерфейсах появлялись открытые письма разной прагматики, обращения с осуждением или поддержкой политических событий, изложением «правильных» общественных позиций, письма-обязательства успехов в соцсоревнованиях и т. д. Часто они были вызваны к жизни институциями, ответственными за пропаганду и агитационную работу, однако между спущенным сверху импульсом к созданию письма и его итоговым текстом скрывалась сложная деятельность и система договоренностей, в которой участвовали не только властные акторы, но и обычные люди со своими интересами.

Эпистолярные формы часто выбирались для крупных пропагандистских проектов. Например, визит Н. С. Хрущева в США, сам по себе запланированный как реклама социализма35, был описан в программной книге «Лицом к лицу с Америкой»36 именно через поток писем – советских граждан Хрущеву, советских граждан американцам, а также американцев – Хрущеву. По-видимому, они не были сфабрикованы, однако их отбор предполагал сложную систему фильтров37, и выбор именно этого жанра для программного текста об американской поездке представляется показательным. Часть текстов, в том числе не вошедших в книгу, печаталась в центральной и региональной прессе38.

Письма были популярной формой трансляции идеологических требований к советским гражданам: например, в номере газеты «Северный комсомолец» от 28 июня 1967 года (следующим после номера с посланием в будущее с острова Мудьюг) было напечатано письмо участников слета победителей похода по местам боевой славы к их товарищам по комсомольскому движению. Этот текст очень близок письмам в будущее – он аффирмативен, в нем перечисляются достижения советской власти, а также используются конструкции официального советского дискурса и большое количество клише. Письмо рассказывает о смысле интернационала, долге перед прошлыми поколениями, в первую очередь перед погибшими на войне, о защите мира от посягательств агрессоров и т. д. В нем также есть фрагмент, утверждающий долг советских граждан перед погибшими соотечественниками – важную тему брежневской политики памяти39. Подобные воззвания к молодежи в большом количестве можно встретить в сценариях коммеморативных мероприятий, посвященных памяти о войне и воспитывающих в подростках чувство связи поколений (иными словами – национальной солидарности)40. Однако этот текст эксплицитно оформлен как письмо. Оно начинается с обращения:

«Дорогой наш товарищ, друг! К тебе обращаются с этим письмом участники II областного слета победителей похода по местам… славы советского народа, собравшиеся в Архангельске», а заканчивается благопожеланиями: «Мы желаем тебе большого счастья в жизни, хорошего здоровья, успехов коллективу, в котором ты живешь и работаешь».

Выбор для советских идеологических текстов письма как центрального жанра может быть связан со спецификой эпистолярных практик в целом, породившей в нововременной культуре различные формы fiction-переписки (в первую очередь – эпистолярный роман). Обмен письмами предполагает личное взаимодействие, лишенное посредничества и предполагающее определенную степень откровенности. Советские публичные письма лояльности, имитирующие искреннее и прямое обращение к читателю, стремятся произвести тот же эффект. Кроме того, жанр письма дает возможность направить на корреспондента взгляд другого (автора, читателя) и помочь ему «сонастроить» себя с ним41. Текст рассматриваемого письма комсомольцам от других комсомольцев представляет собой набор установок, которые читатель должен прочитать как принадлежащие авторам – своим ровесникам – и применить по отношению к себе. Такая интериоризация коммеморативной морали, в первую очередь чувства долга перед прошлыми поколениями и ответственности за память о погибших, может рассматриваться как фукольдианская «техника себя» или self-fashioning (перелицовка себя)42, к которым советская власть призывала молодых людей.

Впрочем, в послесталинское время успешность подобных инструментов воспитания была под вопросом. Закладчики капсул ощущали искусственность публичных писем: Михаил Павлович Белявский, участвовавший в закладке капсулы завода «Манометр»* как активист комсомольской ячейки, вспоминает, что вера в коммунизм, которая была у него в 1970‑х годах, не соотносилась с ритуальными текстами и, в частности, с письмом в будущее, хотя последнее и не вызывало у него отторжения. В беседе со мной он использовал формулировку, которая кажется мне продуктивной для анализа:

…было понимание, что это формальность. Вроде правильные слова – ну ладно, пускай так и будет. Не было восторга, но не было и отторжения. Надо, значит, надо. Ну, вроде, так хорошо. Через 50 лет люди прочтут, что мы тут выдумали. Интересно…43

В словах М. П. Белявского кажется важной возможность дистанцирования от официального дискурса и восприятие его как «правильных слов», которые не вызывают отторжения, но и не рождают чувства искренней солидарности. Тем не менее они соответствуют определенной фреймированной ситуации44, которая, как я покажу ниже, может быть рассмотрена как ритуальная.

Секуляризм Нового времени оказался иллюзией45, хотя и весьма убедительной. Благодаря ему были созданы новые формы переживания сакрального, не обязательно ассоциированные с божественными сущностями46. Они приобрели «светский» облик и часто определяются как гражданская религия47, помещающая в центр своего почитания модерную государственность и нацию, а также конструкты, производящие их: Дни независимости, ритуалы поминовения национальных героев, инаугурационные речи и клятвы, а также другие практики, направленные на эмоциональное переживание патриотизма и солидаризации общества. Советские коммеморативные и патриотические мероприятия также могут быть рассмотрены через призму гражданской религии48. Капсулы времени создавались в рамках ритуалов нациестроительства: и практики их закладки, и тексты, находящиеся внутри них, конструируют именно государственное прошлое (с точки зрения позднесоветской исторической политики – великое, хотя и темное до революции), будущее (утопическое и одновременно таящее в себе угрозу забвения, от которой надо предостеречь потомков) и настоящее, в котором присутствующие на закладке люди могут переживать причастность чему-то большему (времени, делу предков и потомков, стране)**. Значительная часть этих ритуальных практик оформлялась через тексты: публичных речей при закладке капсулы, собственно писем в будущее, заметок в газете. При этом большая часть введенных в научный оборот писем в будущее обладает коллективным размытым авторством, которое не предполагает различения личных голосов отправителей***. Это тоже позволяет рассматривать их как ритуальную речь, якобы исходящую от всего коллектива, закладывавшего капсулу, и даже, в некотором роде, от всего советского народа.

Антрополог Вебб Кин, исследующий религиозные языковые практики, отмечает, что ритуальные формы речи и письма предполагают дистанцирование от повседневного языкового опыта49. Для текстов советской гражданской религии также характерен этот разрыв: «правильные слова», о которых говорил мой собеседник, уместны в торжественной обстановке митингов, комсомольских собраний, слетов и памятных мероприятий на местах боевой славы, но их сложно представить в дружеской переписке или неформальной речи. Послания потомкам были насыщены формулами и устойчивыми выражениями, транслировали основные нарративы государственной (в основном молодежной) политики и не предполагали обсуждения, приходя в мир уже стилистически и композиционно монолитными (все решения по подготовке их текстов перед публичной презентацией принимались за закрытыми дверями).

Помимо прочего, Кин обращает внимание на материальность религиозного письма и речи50 и приводит примеры того, как способность к аккумуляции «сверхъестественных» сил, выходящих за рамки повседневного опыта, может соотноситься с особенностями трансформации их в словесную форму. Слово при этом понимается не только как семиотическая единица, отсылающая к другому объекту и явлению, но и как визуальный или аудиальный объект, маркирующий собой божественное присутствие.

Примененная к советскому материалу, эта концепция может выглядеть несколько необычно: официальный атеизм Советского Союза плохо согласуется с божественным присутствием. Однако если рассматривать ритуалы советского нациестроительства как гражданскую религию, то теоретическая рамка Кина становится продуктивной: письма в будущее, несмотря на прямые обращения к потомкам, создавались не для вдумчивого чтения, действительного наставления грядущих поколений или фиксации чьего-то личного опыта, а как знаки присутствия высшего, государственного или даже надгосударственного смысла в функционировании комсомольских ячеек, заводов, школ, совхозов и других коллективов, создававших капсулы времени. Письма гарантировали советское присутствие в будущем, а также обеспечивали присутствие будущего (светлого и прогрессивного) в настоящем, что, видимо, должно было легитимировать и устройство советской повседневности. Публикация и чтение вслух текстов о неостановимом прогрессе, росте промышленности и успехах подписавшегося под письмом коллектива обладали потенциалом для решения идеологических задач сегодняшнего, а не завтрашнего дня.

Интересно, что в процитированной выше статье Кин анализирует, помимо всего прочего, еврейские мезузы и обращает внимание на радикальную объективированность находящегося внутри нее священного текста, лишенного возможности быть прочитанным после его помещения в непроницаемый корпус. Удерживаясь от соблазна прямых аналогий с капсулами времени, я тем не менее отмечу значительное сходство принципов, по которым они функционируют. В обоих случаях текст вкладывается в капсулу как обладающий значением, не до конца совпадающим со своим содержанием, однако отсылающим к самому себе: молитва Шма буквально указывает на необходимость делать мезузы, то есть текст внутри ритуального объекта сообщает о нем самом, хотя это и не единственное его значение. Капсула времени также содержит текст о самой себе, так как главное содержание письма в будущее – сам факт обращения к потомкам* (подкрепленный отчетом о трудовых достижениях). При этом эти тексты постоянно (в случае мезузы) или временно (в случае капсулы времени) перестают функционировать как тексты в связи с невозможностью прочесть их после запечатывания. С этой точки зрения письмо в будущее, помещенное в корпус капсулы, превращается в символический советский объект, мало отличающийся от комсомольского значка, фотографий или декоративного панно, вложенных туда же. Основная функция такого письма – быть закрытым в металлическом корпусе на несколько десятилетий, чтобы после открытия через установленный срок перекочевать под стекло музейной витрины, где он тоже будет существовать скорее как объект, чем как текст.

Тем не менее другие воплощения этих же писем оказываются публичными: они зачитываются на митингах и печатаются в газетах, выступая как аудиальные и текстовые объекты, свидетельствующие о важности мероприятия, связи поколений и устойчивости советского строя. Их содержание доступно для ознакомления, однако они продолжают свое существование в качестве ритуальных свидетельств закладки капсулы, и это еще одна грань их объективации. По сути, все формы существования письма в будущее, находящиеся снаружи капсулы, являются проекциями послания, спрятанного внутри нее, и несут на себе отпечаток его объектности.

В основном письма в будущее (как, вероятно, и ряд других «писем лояльности») существовали в трех формах: устной репрезентации в момент закладки; документа, помещенного в капсулу вместе с другими объектами советской символики; и публикации в газете. Газетные тексты впоследствии могли быть выложенными в интернет и обрести новые формы цифровой жизни.

Таким образом, капсула времени как единственный объект для хранения текста оказывается иллюзией, своеобразным trompe-l’œil (обманкой). С одной стороны, если фокусировать внимание на капсуле, письмо из нее до даты открытия действительно сложно достать (буквально с этой проблемой столкнулись жители Екатеринбурга в День города). Однако все это время то же письмо можно обнаружить в других формах: газетных публикациях, видеозаписях с митингов, а позднее – в интернете.

Кроме того, вложенная в фундамент, постамент, стену или грунт капсула времени может пропасть, разрушиться, ее могут украсть*. Кажущаяся сохранность корпуса не гарантирует сохранности письма: чернила, которыми оно написано, могут выцвести, а бумага может раскиснуть в воде, как дважды случилось у моих собеседников из сюжета, рассказанного мной в тексте «„Машины времени“ и их поломки…»51, в котором я описывала досрочную замену одного послания потомкам на другое, более соответствующее «духу времени». Однако при исчезновениях и подменах исходный текст не пропадает – не будучи жестко привязанным к самой капсуле, он рассредоточен по широкому пространству, опубликован на страницах газет и книг (например, документальная повесть «Счастливого плавания, „Шхуна ровесников“!» Константина Подымы содержит полные тексты четырех писем в будущее из капсулы времени, заложенной в Новороссийске52). Во время одного из своих полевых выездов я встречала текст письма из местной капсулы времени, висящий на доске объявлений в сельском Доме культуры. Дубликаты текстов в том числе оставляли в музеях – «на всякий случай», как выразилась одна моя собеседница из небольшого города, объясняя наличие в фондах местного краеведческого музея коробки с копиями посланий из уже перезаложенной в 2018 году капсулы времени. В 2021 году, когда велась моя полевая работа, эти копии все еще не были приняты в фонд, к ним не существовало описи, однако они хранились в кабинете одного из музейных сотрудников как еще одна проекция капсулы времени.

Таким образом, капсулы зачастую являются не единственным хранилищем писем в будущее, что усложняет их функционирование в качестве инструментов темпоральной политики. Капсула времени превращается в рассредоточенный объект. Тексты ее посланий, в свою очередь, могут рассматриваться как публичные тексты советских гражданских ритуалов, воспроизводимые на различных носителях и обладающие своей специфической материальностью.