Ирина Глущенко

Характерны рассказы про мебель, найденную на помойках и переделанную. Особый случай представляет собой массовый выброс старой мебели в 1960‑е годы при переездах в новые квартиры, которая затем подбиралась другими и с помощью подручных средств и собственных навыков доводилась до товарно-антикварного вида1.

Не новость, что в последнее десятилетие советский вещественный мир становится все более популярным и популярность эта растет с каждым годом. Предметы советского быта вошли в моду, и редкий дизайнер не украсит интерьер столиком, переделанным из швейной машинки, или нарочито отполированной радиолой на тонких ножках. Советские люстры, чашки, коробки для круп и прочие мелочи становятся все желаннее в самых модных квартирах. Такие предметы, возможно, должны олицетворять собой связь поколений, семейные воспоминания, тоску по стабильности и много чего еще.

После распада СССР советские вещи вызывали у многих примерно такое же отторжение, как советская идеология. Так называемая травма девяностых включала в себя стремительную смену образа жизни, статуса, а иногда и места жительства бывших советских граждан. Но главное – на этом фоне резко обесценилась вся их прошлая жизнь. Вместе с вещами. Пренебрежительное понятие «бабушкин ремонт» наиболее точно выражало отношение к опостылевшему пространству.

Некогда я писала, что «„бабушкин ремонт“ – синоним устаревшего, неактуального, старомодного, убогого. Он противопоставлен современному, прогрессивному, модному. Такой ремонт подразумевает, во-первых, отсутствие ремонта, во-вторых, обязательное присутствие некоторых знаковых для нашей страны элементов – ковров, хрусталя, салфеточек, но и обшарпанности, отклеивающихся обоев, облупившейся краски, потертого пола, разбитой сантехники»2.

Советские вещи и материалы уже в позднесоветское время казались некрасивыми и банальными; особенно это замечали люди, которым было с чем сравнить. Как говорил когда-то мой испанский приятель, у вас напрочь отсутствует дизайн. Конечно, уроженцу Барселоны, города, знаменитого модернистской изощренностью, Москва восьмидесятых казалась подслеповатой, грубой и унылой.

Двенадцать лет назад историк дизайна Артем Дежурко описывал актуальную на тот момент ситуацию, когда презрение к советским вещам еще не остыло:

Прекрасные приметы шестидесятнического интерьера (низкие кресла, овальные журнальные столики, торшеры, шкафы на расставленных конических ножках) для большинства из нас – «убожество», «совок», «хлам», которому место на помойке. Их и несут на помойку. Эти предметы ежедневно гибнут десятками. А ведь настоящий хлам – это то, чем счастливые хозяева обставляют свои квартиры вместо выброшенных старых вещей3.

Тогда в бывших советских квартирах безраздельно царила ИКЕА.

Прошло еще несколько лет, и люди постепенно сменяли гнев на милость, начиная всматриваться в образцы полувековой давности чуть более благосклонно. А теперь и вовсе умиляются «винтажному» интерьеру.

Советские вещи вновь пришли в наши квартиры, как когда-то в 1960‑х космическим вихрем ворвались полированные этажерки, легкие кресла, пластиковые абажуры и треугольные журнальные столики. Потом и они отправились на помойку вслед за своими старшими братьями, и вот теперь, в двадцатых годах XXI века, сделав круг, возвращаются к нам.

Какую роль они играют в современном жилище? Создают ли иллюзию уютной среды или культурной преемственности или мода на советское вообще придумана дизайнерами?*

Лет пятнадцать назад, когда жизнь начала уверенно цифровизироваться, появился сайт «Авито», сервис объявлений о купле-продаже4. «Всех когда-то объединил „Авито“, – сказал мне директор «Винтажного универмага „Улица Ленина“» Кирилл Иванов. – У них был девиз: „От людей к людям“. И все вдруг поняли, как это здорово, когда не нужен посредник в виде государства»5.

Сайт «Авито» проделал важную работу по продвижению и распространению советских товаров. Именно здесь закладывалась система обмена, продажи, отбора, поиска. Именно благодаря «Авито» заинтересовались советскими вещами некоторые из тех людей, кто сейчас ими торгует. А в объявлениях стала эксплуатироваться тема «советского качества», «прочности», «надежности». Тут был подтекст: конкуренция с современной мебелью, хлипкой и недолговечной. Про советские товары писали: «Этот стол простоял пятьдесят лет и еще столько же простоит».

Фоном тут парадоксальным образом выступала та же ИКЕА или другие похожие магазины. Когда первая волна влюбленности в новую мебель схлынула, выяснилось, что и качество было не очень, и материалы так себе.

В самом деле, шведская продукция обосновалась во всех домах, и новизна ожидаемо сменилась стандартизацией. Старый добрый винтаж, очень кстати всплывший на поверхность, начал выглядеть куда притягательнее. Доктор исторических наук Игорь Нарский, рассуждая о росте интереса к старым вещам в Западной Европе, замечает, что «взлету этой тенденции способствовала стандартизация домашнего интерьера и быта, отразившаяся в триумфальном шествии международных торговых сетей по продаже мебели и товаров для дома, прежде всего IKEA»6. Однако если там процесс начался в 1970–1980‑х годах, то в России он запоздал лет на тридцать.

Сейчас прошло уже достаточно времени, чтобы взглянуть на отвергнутые некогда предметы непредвзято, изъяв их из контекста антуража, тесноты квартир и трудностей, сопровождавших саму погоню за вещами. О «неисчислимой сети уловок», сопровождавшей каждую покупку, рассказывала в свое время Майя Туровская: «Каждый был траппером, преследовавшим в обстоятельствах тотальной недостачи свою дичь»7; о практически личных отношениях с вещью пишут Е. Герасимова и С. Чуйкина: «Старую вещь часто долго не выбрасывали не только потому, что новая была дорога или недоступна, но и потому, что со старой вещью уже был пройден болезненный этап взаимной притирки»8. Алексей Голубев в книге «Вещная жизнь. Материальность позднего социализма» доказывает, что «советская материальность не сводилась к советским товарам. Материальные предметы и пространства помогали людям ориентироваться в социалистическом городе, упорядочивали их быт, определяли отношения с родными, друзьями, соседями, формировали сообщества»9.

Ил. 1. За витриной «Винтажного универмага»

Этой сложной сети отношений и уловок больше нет, и вещи словно возвращают себе первозданную функцию. Дистанция творит чудеса: те изделия, что когда-то вызывали раздражение, получили новые качества и не самые привычные характеристики.

Многие профессионалы отмечают, что для массовых покупателей рост интереса к советским предметам ускорился с появлением «Инстаграма»10. Примерно с 2015–2016 годов каждая уважающая себя реставрационная мастерская, магазин или проект, занимающиеся старыми вещами, завели инстаграм-аккаунт, где, кстати, стало модно показывать процесс реставрации мебели. Апелляции к свойствам советских изделий в «Инстаграме» могли отличаться от тех, что фигурировали на «Авито». Вещи, некогда считавшиеся грубыми, описывались не как «надежные и крепкие», а как «легкие и нежные»: «изящный советский журнальный столик», «воздушная коричневая банкетка» (@«Винтажный универмаг»); «красивый шпон», «стильная люстра», «легкое кресло», «обаятельная банкетка», «роскошный кофейный столик», «нежный цвет», «элегантные и строгие предметы», «наивные и милые пиалы», «маленький и милый кувшин» (@modernsoviet) – список эпитетов можно продолжить. Добавились экологические резоны: «Берегите природу вместе с винтажным универмагом „Улица Ленина“. Дав вторую жизнь вашим ненужным вещам, вы сохраняете природные ресурсы и экологию нашей планеты» (@sovtovar Винтажный универмаг). Советское потребление считается экологичным, но экологичность эта была стихийной, вынужденной: об интересах окружающей среды советский обыватель специально не заботился11.

Ил. 2. «Контора К» – винтаж скоро станет антиквариатом

Появился еще один, не самый очевидный критерий: «интеллигентность»: «Смотрите, какое интеллигентное кресло у нас в наличии» (@zanovo_studio), «интеллигентный советский винтаж» (@modernsoviet).

Отождествление «советского» с «интеллигентным» по-своему закономерно. Все-таки именно в советское время сложился определенный тип массовой интеллигенции, запечатленный в культуре. В данном случае авторы подписей, скорее всего, апеллируют к этому феномену, а может быть, хотят противопоставить старый стиль нынешней неотесанности, кто знает.

В презентации этих товаров есть ностальгические мотивы, но они, как правило, связаны со стратегией конструирования пространства: «Винтажная мебель создает многослойность времени и воспоминаний в доме. Добавляет уникальность интерьеру, наполняет его историями и ощущениями уюта» (@zanovo_studio); «изящные ножки с текстурой старинной древесины придадут нотки ностальгии и уюта окружающей обстановке» (@sovtovar Винтажный универмаг). Можно сказать, что это специально конструируемая ностальгия, которая порождена не столько тоской по прошлому, сколько потребностью в создании нового дизайна, включающего в себя разнообразные исторические смыслы.

«Сегодня благодаря временно́й дистанции настойчивое желание „эстетствующих маргиналов“ внимательно взглянуть на предметную среду позднего социализма видится иначе. Их интерес к эстетике материальной среды все больше приобретает очертания советского варианта общеевропейского движения к модернизации повседневной жизни при помощи модернизации материальной культуры», – пишет Сергей Ушакин в статье «Сервантики застоя»12.

Предлагаемый набор образов, возможно, должен заполнить культурную пустоту, возникшую на сломе эпох, и заменить разрыв преемственностью, но так, чтобы сформировалось представление о компактном и уютном прошлом, которое очищено от драматических воспоминаний. Конструируется тот самый пространственно-временной континуум, известный нам по фильму «Назад в будущее» (реж. Роберт Земекис, 1985), но как бы задним числом и в значительной мере руками следующих поколений, которые либо совсем не жили в СССР, либо застали его детьми.

В середине 2010‑х эксплуатация советской материальности незаметно превратилась в целую индустрию: стали возникать и множиться проекты, профессионально занимающиеся распространением, продажей и продвижением предметов советского быта, – шоурумы, мастерские, магазины, блошиные рынки, склады. Кажется, что за разъяснениями надо отправляться именно туда.

Такие проекты работают по всей стране*, но мое исследование ограничено четырьмя московскими. Это «Старинные вещи. На чердаке», «Контора К», «Винтажный универмаг „Улица Ленина“» и «Современный советский». Выбранные мной четыре институции достаточно репрезентативны, поскольку каждая из них, при некотором сходстве, имеет свою специфику.

Самый ранний из рассматриваемых проектов – «Контора К» – создан в 2012 году, когда с момента распада СССР прошло 20 лет; срок, видимо, достаточный, чтобы начать относиться к советскому как к теме для переработки. Далее один за другим открылись «Винтажный универмаг „Улица Ленина“» (2015), «Старинные вещи. На Чердаке» (2016), «Современный советский» (2017). Причем тенденция не только не сворачивается, но и развивается; так, например, «Винтажный универмаг» в конце 2022 года открыл еще один филиал в Москве, а количество инстаграм-аккаунтов, посвященных продаже и популяризации предметов советского дизайна, приближается к двадцати.

Основным методом моей работы стали беседы с основателями проектов13. Они проходили в жанре интервью на основе «мягкого опросника», с помощью которого можно получить общую информацию у каждого интервьюируемого. Вопросы заранее не формулируются, определяются лишь темы, которые должны быть освещены в ходе интервью14.

Я спрашивала о том, как создавались проекты, с чего они начинались, как развивались. Хотелось понять специфику их функционирования, узнать, откуда берутся вещи, представленные в магазине или шоуруме, как они складываются в единое целое. Я просила своих респондентов описать категории покупателей: кто они, чего ищут, зачем приходят и пропадают в помещениях, битком набитых осколками когда-то цельных советских пространств? Влечет ли их ностальгия или интерес лежит совсем в другой плоскости? По ходу бесед формировался портрет не только покупателей, но и самих продавцов, давно уже ставших фанатами исчезнувшей эстетики.

Создатель «Конторы К», арт-менеджер Дмитрий Колсанов, рассказал, что магазин продает в основном старинные вещи, то, что можно назвать словом «антиквариат», но и советским здесь находится место. Соотношение «старинных вещей» к «советским» примерно 80 к 20. В конторе работает собственная реставрационная мастерская.

«Винтажный универмаг „Улица Ленина“», по словам его директора, художника и искусствоведа Кирилла Иванова, занимает нишу между музеем и барахолкой. Кстати, название магазина не имеет никакого отношения к его адресу. «Вы знаете, что Москва – единственный город в России, где нет улицы Ленина? – сказал Кирилл. – Вот мы и подумали назвать так свой универмаг. Кроме того, так и нет нигде музея СССР. У нас, конечно, не музей. Я бы сказал, что наш универмаг занимает нишу между музеем и барахолкой. А можно назвать „Улицу Ленина“ тотальной инсталляцией. „Тотальная инсталляция“, термин художника Ильи Кабакова, в самом деле, подходит „Винтажному универмагу“, ведь смысл такой инсталляции состоит в том, что зритель оказывается внутри нее, как бы „поглощенный ею“, а выставочное пространство заставлено и перегружено вещами»15. Длинные залы универмага разделены на тематические секции, заполненные одеждой, обувью, тканями, посудой, электроприборами, светильниками, сувенирами, игрушками, книгами. Любой экспонат этой выставки можно купить.

Иванов уверен, что это история про ностальгию. «Это попытка вернуться в прошлое через предмет. Нет воспоминания без предмета». Дмитрий Колсанов из «Конторы К» предлагает другой термин: эмоциональное возвращение.

В отличие от огромной «Улицы Ленина» шоурум «Старинные вещи. На чердаке» представляет собой небольшой семейный проект. Им владеют Алина и Алексей Дьячковы, которые стали знатоками советского винтажа в силу стечения обстоятельств. Проект построен на семейной истории и начинался с доставшихся по наследству предметов мебели и декора. А дальше сюжет стал развиваться по своим правилам.

«Лет десять назад нам пришлось заняться продажей старинных предметов, доставшихся в наследство от прабабушки. И когда мы начали этим заниматься, то столкнулись с большим количеством обмана со стороны нечестных покупателей. Эксперты тоже старались наживаться на нашей некомпетентности. Выяснилось, что старинные предметы продаются трудно и долго. И под конец у нас осталось несколько вещей из советского прошлого. Это была пара кресел, стулья и обеденный стол. Каково было наше удивление, когда выяснилось, что на эти, казалось бы, никому не интересные предметы, которые мы уже думали просто выбросить, нашлись покупатели! Нам перевели деньги, обещав забрать мебель потом. Такой быстрой продажи не случалось ни с одним старинным предметом. А потом мы удивились еще больше. Фотографии с нашими вещами переставили на продажу на „Авито“. Причем цена была уже в три раза выше, чем нам оплатили; она была сопоставима с ценой на антиквариат. И мы задумались: чем же так интересен советский винтаж?»

Ил. 3. Люстра «Ананасы» – тропики в ГДР

После этого Алина и ее муж начали специально искать советские предметы. Ассортимент их шоурума, может, не так велик, как у коллег, но весьма изыскан.

Что касается «Современного советского», то он начинался довольно обычным для таких историй образом. Пятнадцать лет назад Василий Янович, тогда еще подросток, а сейчас специалист по выставочной деятельности и хранитель экспонатов Исторического музея, «спас» с помойки стул. Именно на такие помойки, как писал Артем Дежурко, и выбрасывали мебель бывшие советские граждане. Василий не случайно обратил внимание на стул: это было творение чешского дизайнера Франтишека Йирака. Потом уже Василий с женой Валерией Эпиташвили, социологом по образованию и диджитал-стратегом по специальности, начали собирать и покупать советские вещи на барахолках, блошиных рынках. Когда предметов дома скопилось много, их перевезли в гараж, позже завели «Инстаграм». «В головах людей советское – это некрасивое, но это не так! Предметы, которые мы собираем, интересны именно своим дизайном. Он вне времени. И это отражено в названии нашего проекта», – говорит Валерия.

Здесь отчетливо видна исследовательская и популяризаторская составляющая. На сайте «Современного советского» сообщается, что миссия проекта заключается в том, чтобы популяризировать советский предметный дизайн среди широкой аудитории и создать сообщество его ценителей16.

По мере развития проектов у каждого из них формировался более или менее устойчивый круг покупателей. Мои собеседники представили собственную классификацию, но многое совпало.

Покупатель «Винтажного универмага», по мнению Кирилла Иванова, – «человек в поиске, жаждущий». И это не зависит от возраста или пола. Что он ищет в этих вещах? Есть товары, которые можно назвать утилитарными: советская оптика, фотоаппараты. Для тех, кто хочет снимать на пленку, нужна соответствующая аппаратура. Точно так же в обычных магазинах не продают и виниловые пластинки, на которые, однако, есть спрос. «Интересно, что тут может быть триггером, – говорит Иванов. – Вот занятный пример: посмотрели фильм про Вертинского – сразу произошел всплеск интереса к винилу!»

Спросом пользуются старые советские издания с картинками. «Например, человек хочет читать своему ребенку какую-то детскую книгу, и ее вполне можно купить в любом магазине. Но ему нужна книга именно со старыми иллюстрациями, а не с новыми. И он приходит к нам».

Что касается мебели, то здесь по-прежнему конкурентом остается условная ИКЕА, однако многие советские предметы могут оказаться более выгодным вариантом, ведь они «настоящие, красивые, деревянные». И при этих важных качествах какой-нибудь буфет обойдется не намного дороже, а может, и дешевле, чем современный.

По мнению Иванова, у многих покупателей есть представление о так называемых важных вещах. «Вот где-то записаны эти важные вещи, что они должны быть. Круглый стол, витая ложечка, перекидной календарь, подстаканник…»

В самом деле, если в доме не нашлось своей витой ложечки, приходится покупать чужую. Но зато потребность в «важной вещи» будет закрыта.

Все отметили, что среди постоянных клиентов есть «интерьерщики» – дизайнеры, которые покупают советскую мебель и прочие предметы в рестораны, бары, клубы, молодежные кафе. «Это то, что называется „яркое решение“, когда важен стиль», – сказал Дмитрий Колсанов.

Вторая большая категория – это художники театра и кино. «Иногда эти предметы берут в аренду, – говорит Алина Дьячкова, – но, если есть возможность оставить, оставляют. Мало ли, что может произойти с вещью на съемочной площадке! Или по сценарию ее должны сломать, например. А вообще у каждого декоратора есть по своему гаражу, набитому находками».

Затем респонденты выделили небольшую, но заметную группу покупателей, которые точно знают, чего они хотят.

«Есть категория, которую я бы назвал „искушенные покупатели“, – говорит Дмитрий Колсанов. – Они знают все магазины, смотрят, выбирают, часто реставрируют». Сходные наблюдения и у Валерии Эпиташвили: «Есть небольшая категория покупателей с достатком: они ищут определенную дизайнерскую вещь и готовы платить дорого».

Алина Дьячкова из «Старинных вещей» называет их «ценителями». «Они либо вообще не реставрируют, либо реставрируют, не сильно обновляя. Такие покупатели пытаются вписать в современный интерьер винтажную мебель. Им нужна вещь с историей – они ее специально ищут и находят. Тут важна приятная, „винтажная“ атмосфера, которую создает эта вещь, и даже запах! Этот тренд можно условно назвать „Рваная мебель в новые квартиры“».

Ил. 4. Люстра «Одуванчик» – бренность и бесхитростность

Некоторые покупатели «ничего не понимают» в тех вещах, которые собираются купить.

«Приходят люди, которым вдруг захотелось иметь старинный шкаф, чаще всего по совету дизайнера, – говорит Дмитрий Колсанов. – Они берут, потому что модно. Как правило, это люди с достатком, которые вообще не разбираются в дизайне, качестве и происхождении этих предметов, не понимают историю вещи, но знают, что это популярно». Алина Дьячкова отмечает, что интерес к предметам идет волнами. В какой-то момент, например, начали массово скупать венские стулья.

Есть еще одна группа, назовем ее «молодые люди».

Кто-то говорит, что они совсем молоды, кто-то считает, что им может быть и 30 лет. «Они покупают мебель, как правило, в съемную квартиру, и не делают реставрацию, иногда просят лишь „подремонтировать“. Эта мебель недорогая и особенно хорошо смотрится в помещении, где сохранилась старая отделка», – говорит Дмитрий Колсанов.

Опыт Алины Дьячковой подтверждает это впечатление. «Такие ребята в основном живут на съемных квартирах, покупают, потому что это „модно и прикольно“, сами пытаются реставрировать». Молодым людям, которые приходят в «Современный советский», около 25 лет. Они с энтузиазмом покупают мелкие функциональные предметы: стопки, бокалы для вина и вазы.

Есть и пожилые покупатели. Как говорит Алина, они приходят со словами: «Мы когда-то выкинули это, а теперь жалеем». Считали ту мебель «совком», увлеклись «Икеей», а теперь разочаровались в новой мебели, в частности из‑за ее плохого качества. Эти покупатели неожиданно для самих себя стали испытывать ностальгию по временам своей молодости.

По статистике «Современного советского», покупателей от 55 до 64 лет всего 1,9%, а после 65 – и того меньше. Самая многочисленная категория их подписчиков и, соответственно, покупателей – это люди от 25 до 40 лет, причем, по подсчетам Валерии, 73% покупателей, пришедших благодаря «Инстаграму», – женщины17.

Своих завсегдатаев владельцы «Современного советского» определяют как «уверенный средний класс». Это люди, которые бывали в Европе, знают, что есть культура винтажа. У них собственное жилье, ремонт, как правило, сделан со вкусом, теперь нужно красиво обставить квартиру. Женщины больше интересуются вазами, тарелками, лампами. Мужчины склонны покупать мебель: комоды, кресла.

Василий и Лера, единственные, выделили еще одну группу: иностранцы, живущие в Москве. Как показывает практика, их привлекают в основном крупные вещи: комоды и обеденные гарнитуры. Впрочем, в последнее время целевая аудитория становится шире, и, возможно, портрет ее будет меняться.

Мебель и другие предметы, которые продаются в этих магазинах, как правило, поступают туда не в идеальном состоянии. Возникает проблема реставрации. Клиенты шоурума «На чердаке», по наблюдениям Алины и Алексея Дьячковых, реставрируют мебель, чтобы она выглядела лучше, чем новая.

В чем смысл реставрации? – говорит Дмитрий Колсанов. – Мы понимаем, что этой мебели никогда больше не будет. Последняя точка, где мы останавливаемся – это 1960‑е – начало 70‑х. Более поздние предметы – это ДСП, и их уже нельзя реставрировать, нет никакого смысла*. Но на самом деле реставрацию делают не так часто. Здесь парадоксальная ситуация: ведь смысл реставрации состоит в том, что отреставрировать должно быть дешевле, чем сделать новое. Во всяком случае, так в Европе. А в России, наоборот, реставрация стоит дорого. Тем не менее люди готовы реставрировать, например, какие-то свои вещи, в том случае, если это семейная реликвия.

Тема семейной реликвии – часть большого разговора о семейной истории, подлинной или выдуманной.

По мнению Игоря Нарского, реликвия в данном контексте – это то, что позволяет опереться на зыбкое прошлое. Это те вещи, с которыми знакомят гостей, новых родственников, когда вводят их в свой дом. При этом реликвией может стать любая вещь18.

Из разговоров с моими собеседниками я узнала, что многочисленные каналы, по которым советские предметы поступают в продажу и переработку, сформировались постепенно. По словам Дмитрия Колсанова, это целая сеть. «В самом низу часто находятся странные маргинальные люди. Это похоже на сбор металла. Затем идут поставщики – они занимаются скупкой по брошенным домам. Сбор идет по всей России».

Картина, которую нарисовала Алина Дьячкова, разрастается в целое полотно:

Это некая пирамида. В самом низу находятся «мусорщики», они ищут и собирают предметы на помойках, по брошеным домам, домам под снос и потом продают. Даже азиатские дворники начинают разбираться в этих предметах, понимают, знают им цену. Ведь это возможность быстро и легко заработать деньги, и конкуренция только растет. Затем идут поставщики по разным городам – они занимаются скупкой; можно сказать, что это уже мафия! До недавнего времени ездили фуры из Чехии, Украины, Беларуси. Спрос огромный, бешеный.

Что пользуется наибольшим успехом у покупателей? По наблюдениям Алины, первое место удерживают стулья чешского дизайнера Антонина Шумана. Это абсолютный хит. Затем идут люстры «Одуванчик» (их делали в Армении) и немецкие люстры «Ананасы». «Ну и конечно, трудно себе представить винтажный интерьер без радиолы! Из нее вынимают всю начинку, вставляют блютуз, и получается классный проигрыватель. Но это дорогое удовольствие».

У «Современного советского» свой список «хитов», и обычно это более мелкие предметы: бокалы, стопки, вазы, тарелки, лампы.

Ил. 5. Те самые стулья. Дизайнер Антонин Шуман

Практически все мои респонденты отмечают, что интерес к советскому резко возрос примерно с 2016 года. Возможно, частично это связано с распространением «Инстаграма», когда на пользователей обрушилось сразу много красивых фотографий.

Василий Янович и Валерия Эпиташвили отводят важную роль «Пинтересту», который появился и начал активно распространяться в начале 2010‑х годов19. «Изначально это был профильный ресурс для тех, кто занимается дизайном. Люди собирают референсы и видят, что в европейских интерьерах есть много винтажа. Так формировалось представление, что винтаж – это что-то важное, ценное», – говорят они.

Пандемия коронавируса в 2020 году неожиданно добавила привлекательности советским вещам. Все респонденты отметили всплеск интереса к советской мебели, случившийся в этот период. «Всё подчищали, еще не было такой конкуренции, – говорит Алина. – С 2020 года появились люди, которые хотели научиться реставрировать. Это понятно: они сидели на самоизоляции, надо было чем-то заниматься». Кирилл Иванов вообще уверен, что XXI век в России начался именно с пандемии, когда победила всеобщая цифровизация и невероятно расширился концепт доставки.

Обнаружилось также, что интерес к советским вещам имеет ярко выраженную экономическую составляющую. Оказывается, это серьезное вложение! По наблюдениям Алины Дьячковой, фокус со старинной мебели постепенно переключился на винтажную, и многие уже поняли, что некоторые предметы скоро иссякнут, исчезнут, поэтому ценность их возрастает с каждым днем.

«Цены на советскую мебель последние несколько лет растут в геометрической прогрессии. А если говорить о реставрации, то очередь на нее стоит до Нового года. И эта отреставрированная винтажная мебель может быть дороже антиквариата. Например, стул чешского дизайнера Антонина Шумана после реставрации запросто может стоить 40 тысяч. А ведь берут не один. Вот и представьте. Оказалось, что советская или восточноевропейская мебель – это инвестиция. На наших глазах цена на какой-то предмет могла вырасти от 10 до 200 тысяч», – говорит она.

Впрочем, важно понимать, что мебель, которая у покупателей ассоциируется с советским интерьером, часто произведена не в СССР. Это было общей темой всех интервью.

Советскому потребителю, по мнению Кирилла Иванова, повезло, что в магазинах появлялись товары из Чехословакии и ГДР. Они создавали другое ощущение красоты, дизайна. По словам Дмитрия Колсанова, мебель из Восточной Европы, произведенная в советский период, уникальна тем, что это дизайнерская мебель серийного производства.

Вот есть европейский mid-century: Дания, Скандинавия, Италия… Таких предметов, кстати, мало, они редки. И европейская дизайнерская мебель была дорогая. Чем интересен советский блок? Рождаются яркие дизайнеры, например, в Чехословакии – Антонин Шуман, Франтишек Йирак, Йиндржих Халабала. Они создают свои образцы, но не думают (вернее, у них нет возможности думать) об экономической целесообразности. Нет таких понятий, как выгода, прибыль, патенты, авторские права. Потом эти образцы запускают в серийное производство. И вот уже стулья и кресла великих дизайнеров продаются по доступной цене. То есть обычные серийные стулья были дизайнерскими!

Это утверждение перекликается с мыслью Артема Дежурко: «Советская мебель 60‑х годов, как свидетельствуют этикетки на нижних поверхностях стульев, царгах кресел и изнанке шкафов, – обычно не советская по происхождению. Предметы из московских, ленинградских, киевских квартир того времени произведены чаще всего в странах Восточной Европы – ГДР, Чехословакии, Польше, Румынии, реже Венгрии и Югославии. Встречается и финская мебель. Предметы местного производства не составляют и четверти от общего количества. Советский жилой интерьер 60‑х годов, так хорошо знакомый нам по детским воспоминаниям, такой, казалось бы, родной, в основном состоял из импортной мебели»20.

Когда я начинала это исследование и пыталась разобраться, почему в последнее время растет спрос на советские вещи, то едва не пошла по тривиальному пути: объяснить все ностальгией по советскому прошлому, которую приписывают в основном представителям старшего поколения.

Однако выяснилось, что, вопреки стереотипу, люди, покупающие и реставрирующие советские вещи, могут принадлежать к самым разным возрастным группам и чаще всего довольно молоды. Скорее это интерес к эпохе, который не имеет отношения к тоске по собственной молодости, тем более что категорию «советских вещей» давно пора расширить за счет восточноевропейских, производившихся в тот же период и проникавших в СССР. Полвека назад никто бы не спутал советские вещи с изделиями, которые привозились из Польши или ГДР. Те вещи справедливо считались лучше качеством и были достаточно редкими, сейчас же все это помещается в одну и ту же рыночную и культурную нишу. Для современного потребителя важно не происхождение вещи, а то, что она относится к определенному времени и стилю, которые обобщенно воспринимаются как советские.

Исследование показало, что в современном интересе к советскому доминируют не встречавшиеся доселе мотивы: мода на стиль, экологичное потребление, индивидуализация съемного жилья и связанное с ней желание иметь одну-две вещи, которые создают ощущение личной истории; массовое распространение реставрации, как профессиональной, так и любительской, частного случая просьюмеризма и концепции DIY (от англ. Do It Yourself, «сделай сам») и, наконец, недавнее открытие, что советская вещь может стать серьезной инвестицией для одних и заработком для других.

Не свидетельствует ли это о том, что деидеологизация наконец-то свершилась и советское приобрело легитимность доброго прошлого?

Кажется, что по прошествии 30 лет травма (что бы под ней ни подразумевалось) перестает быть сколько-нибудь заметным фактором по отношению к советскому. Более точным словом здесь может быть «интерес» или «прагматизм». Мы научились использовать советские вещи вполне утилитарно, не чувствуя ни особого разрыва с ними, ни излишней привязанности, и ностальгические переживания, которые сплошь и рядом приписывают даже молодым людям, в СССР не жившим, – своего рода иллюзия.

В эпиграфе к этому тексту говорится о том, что в 1960‑х годах советские люди массово выбрасывали старую мебель и заменяли ее новой. Тридцать лет спустя на помойки отправилась уже эта новая мебель. Сейчас мы наблюдаем, что, отвергнутая когда-то из‑за своей «совковости», видавшая виды и изрядно потрепанная, она возвращается к нам по второму разу почти в статусе антиквариата. Стулья Антонина Шумана венчают пирамиду, составленную из обломков полированной советской вселенной.