В VII веке, с укреплением государственной власти в Японии, особое значение приобретает святилище Исэ, посвященное богине Аматэрасу. Однако гора Мива и святилище Оомива-дзиндзя не утратят своего авторитета: у ворот тории, ведущих к святилищу, проходила одна из самых оживленных дорог того времени – Яманобэ-но мити.

В Средние века представления, основанные на анимизме и на чувстве благоговения перед силами природы, дополнились сложными философскими смыслами, но святилище осталось верным своим земным истокам и своей связи с повседневной жизнью.

Тесное взаимодействие с землей и божествами земли Оомивы-дзиндзя выражается в отсутствии синдена – внутреннего святилища, где по традиции пребывает ками. Эта особенность восходит к самой ранней стадии синтоизма.

Местом пребывания ками считается сама гора, синтайдзан, то есть «гора священного присутствия». Вместе с тем в Оомиве-дзиндзя есть множество иных построек: большой хайден для молитв – нынешний был построен в 1664 году, а также десятки малых святилищ и храмов, известных как дзингудзи, появившихся в результате синкретизма синтоистских и буддийских верований. Одно из таких святилищ – Икухи-дзиндзя – посвящено мифическому Икухи из деревни Такахаси. Считается, что именно Икухи, по научению Омононуси, изобрел способ приготовления сакэ, которое в древности считалось даром богов. Предание приписывает Икухи весьма прозорливое стихотворение:

Как мы видим, в этом тексте сакральное и профанное переплетаются весьма органично, что подтверждает: божества Оомивы-дзиндзя не чужды земных забот человека. Уже в «Манъёсю» святилище упоминается в связи с сакэ, а до наших дней сохраняется традиция мацури, религиозного праздника, на котором производители сакэ молятся об успешном брожении. Наиболее известная марка сакэ – «Мимуросуги», что в переводе означает «криптомерия Мимуро». Мимуро – одно из названий горы Мива, а криптомерия – священное дерево, которому, по преданию, более пятисот лет. Оно растет рядом с хайденом, обвитое канатом и украшенное бумажными гирляндами, которые символизируют его священный статус. Эти канаты, симэнава, сделаны из конопли или рисовой соломы, и блестят на солнце, словно позолоченные. Их можно увидеть по всей Японии: не только в сельской местности, но и в городах. В стране, где все меняется стремительно, они служат напоминанием о том, что древнюю историю необходимо уважать. Священное дерево не должно быть высоким или обладать пышной кроной, но его возраст должен быть несоизмерим с человеческой жизнью. Именно поэтому оно внушает благоговение, не нуждаясь в сложных мифологических построениях и эзотерических толкованиях.

Не имеет смысла задаваться вопросом, понравилось ли Омононуси и другим ками горы Мива их превращение в аватары бодхисаттв или иных божеств за более чем тысячу лет господства буддизма. Ками взяли реванш с принятием законов «О различении ками и будд», изданных вскоре после Реставрации Мэйдзи 1868 года. Они предписывали отделить буддизм от синтоизма, который был признан государственной религией. Некоторые буддийские храмы в окрестностях горы Мива были разрушены. Особенно тщательно уничтожили все следы храма Бёдо-дзи школы Сюгэндо, неугодной тогдашней правящей элите. Храм был восстановлен лишь в 1977 году и передан школе дзэн Сото. Оомива-дзиндзя было провозглашено канпэйся, главным государственным святилищем, и даже после Второй мировой войны сохранило свое привилегированное положение в иерархии синтоистских святынь. В 1986 году император Сёва* почтил его своим визитом. Некоторые, впрочем, добавляют «к сожалению», ведь именно тогда здесь были возведены гигантские тории, вторые по высоте в Японии, стальные и чужеродные в этом ландшафте, нарушающие природную гармонию священного места.

Особенно прекрасен лес площадью около четырех квадратных километров, покрывающий гору Мива. Туда не так-то просто попасть, ведь гора остается по-настоящему священной. Только «истинные» паломники допускаются сюда в определенные дни и при соблюдении ряда условий, главным из которых является знание японского языка. Об этом свидетельствуют ворота и ограда, не позволяющие пройти дальше «обжитой» части святилища.

К счастью для нас, Юкио Мисима описал ту часть горы Мива, куда вход обычным туристам закрыт. Он посетил ее во время знаменитой прогулки, совершенной в 1966 году вместе с Дональдом Кином – крупнейшим американским японоведом и переводчиком. Возможно, им позволили войти потому, что их признали «истинными паломниками»: духовные поиски Мисимы были направлены на истоки японской культуры, которую он считал утраченной с наступлением новой эпохи. А возможно, служители Оомивы-дзиндзя решили сделать исключение для важных гостей. Так или иначе, этот визит Мисима описал в романе «Несущие кони» (Honba), втором томе знаменитой тетралогии «Море изобилия» (Hōjō no umi), который выходил по частям в журнале Shinchō в 1967–1968 годах. Мисима провел в лесах Мивы три дня и описал тот опыт как «незабываемые дни и ночи, проведенные в объятиях божеств». В память об этом рядом с небольшим храмом Саи, одним из множества строений святилища Оомива, установлена стела с двумя иероглифами – «чистый свет», kiyoaki по-японски, созвучными имени героя, который появляется во всех частях тетралогии, в том числе через свои перерождения.

В романе «Несущие кони» Оомиву-дзиндзя посещает судья из Осаки Хонда, некогда друг покойного Киёаки. Хонда невольно попадает на турнир по кэндо, что проводится в святилище. Лето в самом разгаре, душно. Церемония кажется бесконечной – длинной, утомительной, скучной.

Музыкант извлек высокие ноты из инструмента, похожего на флейту, и священник в просторном одеянии и высокой, напоминающей птичий гребень шапке начал читать обращенную к богам молитву: прогоняя злых духов, он провел над головами присутствующих слева направо и снова налево веткой священного деревца сакаки, с которой гроздью свисали молитвенные полоски белой бумаги*.

По окончании турнира, в котором победил юный Иинума, сын наставника Киёаки, настоятель святилища спросил Хонду, не желает ли он подняться на вершину горы.

Конечно, простым смертным туда ходить нельзя, обычно подняться на Гору разрешается лишь избранным паломникам – это такое внушительное зрелище! Те, кто поклонился богам на священной вершине, рассказывают, что их, словно громом, поразило ощущение таинства.

Хонда – скептик и агностик. Однако же допускает возможность существования тайны, сокрытой в духовности и даже готов признать ее существование, но лишь при условии, что тайна откроется ему подобно солнечному свету. В этом требовании, вероятно, есть отсылка к «чистому свету», о котором Мисима вспоминает в письме настоятелю Оомивы-дзиндзя, где описывает свой опыт посещения священного леса. Так начинается восхождение Хонды – и вместе с ним Мисимы. Первая остановка – Саи, где паломники совершают ритуал очищения. Поднявшись немного выше, они достигают ограды, обозначающей границу запретной зоны.

В запретной части деревья, заросли бамбука и папоротника, пронизывающий их солнечный свет – все казалось необычайно возвышенным и чистым. И цвет свежей земли у ямы, которая, по словам проводника, была вырыта кабаном, рисовал в воображении древнее животное, воплощавшее неведомое племя.

Растительность становится почти непроходимой, «но везде было полно света, создавалось впечатление, словно ты заключен в солнечную корзину». Поэтому Хонда может разглядеть издалека водопад Санко, под ледяными потоками которого когда-то совершали свои духовные упражнения аскеты в поисках просветления и куда до сих пор отправляются самые смелые паломники, чтобы искупаться и насладиться хлесткими ударами ледяной воды. «От ударов воды проясняется в голове», – говорит Хонде сопровождающий его монах, не пытаясь придать этому шагу какой-то высший смысл. Хонда, хотя и не вполне уверенно, принимает вызов. Оставив одежду в хижине, служащей раздевалкой, он направляется к пруду под водопадом.

В ярко освещенных зарослях высоко в месте падения воды была натянута соломенная веревка симэнава: только там различались цвета – зеленый цвет кустарника, колыхавшегося под ветром, и белый – развевающихся полосок, атрибута священного жгута. Когда же взор скользил ниже, то там все было скрыто темными скалами: крошечная молельня бога огня Фудо пряталась в нише скалы, осыпанные брызгами воды папоротник, кустарник, считавшиеся священными деревья сакаки – все это было темным, белела только тонкая линия водопада. Шум воды громким эхом отражался от скал.

Омовение в водопаде – лишь один из эпизодов восхождения, хотя в контексте логики рассказа он играет основополагающую роль, ведь именно в этот момент Хонда, встретив молодого Иинуму, узнает в нем реинкарнацию Киёаки.

Финальная точка восхождения – священные скалы Окицу неподалеку от вершины.

Груда огромных бесформенных камней – местами острых, местами с изломом – высилась, словно остов потерпевшего крушение гигантского корабля, обвитая кольцом двух переплетенных соломенных жгутов, отгоняющих злых духов. Это нагромождение каменных обломков, лишенных всякого подобия правильной формы, по виду никак не укладывающееся в представление о привычном порядке вещей, образовалось в глубокой древности определенно в результате ужасной катастрофы.

Мисиме кажется, что эти камни участвовали в сражении, а вид их вызывает в памяти ужасающие события далекого прошлого. Они будто части распавшейся мозаики – картина, вполне обыденная в горной местности, где идея сакрального сливается с идеей хаоса. Мы прониклись ею на острове Миядзима, поднявшись – докуда возможно, по канатной дороге, а затем пешком (поневоле, но так и должно быть) – на гору Мисэн. Она похожа на Миву – скорее холм, едва достигающий 500 метров, и также обладает статусом священной. Кобо Дайси, основатель школы Сингон и монастыря Коя-сан, отправился туда в 806 году, чтобы предаться аскезе.

Ему приписывают зажжение священного огня, который, как говорят, поддерживали непрерывно и который с тех пор так и горит в переполненном свечами павильоне: над огнем стоит котел, вода из которого должна исцелять все болезни. Храм священного огня (Kiezu no reikadō) расположен на небольшой поляне рядом с другими храмовыми постройками. Одна из них посвящена Фудо-мёо, как и на горе Мива. Вокруг – густой лес, необходимый, чтобы признавалось главенство природы и тишины над человеческими вещами, рукотворное удобство канатной дороги уже далеко позади – оно забывается сразу же, словно канатная дорога гораздо дальше, чем на самом деле. Но ощущение перехода в иное измерение дарили нам, несомненно, скалы – все более мощные, причудливые и угрожающе близкие. Они образуют нечто вроде врат, за которыми следует узкий каменный коридор. И вот – вершина: для путешественника это панорамная площадка, откуда вид открывается на знаменитые тройные тории, стоящие в воде у святилища Ицукусима, и берег по ту сторону Внутреннего моря Сэто, вплоть до Хиросимы.

А в литературном воображении, вслед за Мисимой, – это место ужасающей битвы титанов, сражения милостивых богов против демонов, где владычество над землей и ее обитателями стало наградой победителю.

Разве может столь измениться заведенный порядок в месте, где хоть единожды побывал бог?!