Гора Мива не такая внушительная, как Фудзи. Всего 467 метров – по нашим меркам ее стоило бы назвать холмом. Однако, согласно японским традициям, ей по праву принадлежит звание священной горы. Более того, именно Мива сыграла основополагающую роль как в развитии японской религиозности, так и в истории страны. Во многом это объясняется ее географическим положением, хотя в наши дни вряд ли кого-то сможет заинтересовать дальняя окраина Осаки. Тем не менее исторически это место связано с царством Ямато, где зародились основы японского общества.

Густой лес покрывал Миву в те далекие времена, как покрывает ее и сегодня. Именно эта зеленая мантия придает ей сакральный характер не меньше, чем устремленность ввысь, как мы уже говорили, несколько условная, но которая тем не менее подразумевает восхождение на небеса и связь с обитателями высших сфер. Отсутствие человека – вот одно из важнейших условий любого священного места, и именно это отсутствие воплощает в себе лес, точнее, сама идея леса. Различие меж сакральным и обыденным вполне внятное и простое. С одной стороны – упорядоченное царство человека, стремящегося подчинить природу своим нуждам, и пусть подчинение вполне оправданно, его насильственный характер от этого не меняется. Хотя сельское хозяйство и было божественным дарованием, оно же является воплощением насильственного подчинения. С другой стороны – царство хаоса, царство ками – древних божеств, которые, проявив щедрость, вдохновили человечество идти к своей судьбе, оставить первобытный образ жизни собирателей и охотников и стать земледельцами. Ками – и есть сами горы и все, что их окружает: деревья, камни и даже вода – ручьи и водопады, что превращаются в реки, которые питают рисовые поля. Весной они нисходят в долины, принося жизнь, а в сезон засухи возвращаются в свои истоки.

Гора – по-японски яма – представляет собой экосистему, в которой природа существует в своем первозданном состоянии. Бесчисленные сверхъестественные силы, населяющие ее вместе с душами умерших, образуют сферу бытия, отличную от человеческой, но при этом сосуществующую с ней. Связь между двумя мирами поддерживалась жрецами-медиумами*, которые играли крайне значимую роль – культурную, религиозную, политическую и даже военную – с самого момента зарождения японской государственности. Первобытный синтоизм, основанный на анимистических верованиях и магических практиках, не имел метафизических спекуляций, единого учения или моральной системы и потому не мог существовать без посредничества медиумов. Понятие греха как личной вины не имело значения, а в основе «пути богов» лежали ритуалы, укреплявшие единство общины – будь то род, клан или зарождающееся государство – куни.

Такая значимость ритуала безусловно подразумевала, что власть должна принадлежать тому, кто умел общаться с богами, истолковывать их волю и усмирять гнев, выражавшийся в засухе, эпидемиях и любых других природных бедствиях.

Поэтому вполне естественно, что «вожди», упомянутые в китайских хрониках как цари и царицы, совмещали в себе политическую и религиозную власть, и последняя зачастую превалировала. Это происходило во II–III веках, когда куни устанавливали границы, вступали в торговые отношения с материком и все заметнее различались по силе, богатству и устройству общества. Именно тогда начинается фаза, когда сильные расширяются за счет слабых – посредством войн или навязывания союзов.

В этом процессе особую роль сыграл регион Ямато, где сложилось куни, впоследствии ставшее центром формирования древней Японии. Гора Мива – как в историческом, так и в символическом плане – играла ключевую роль в этом процессе, в событиях реальных и легендарных.

Эти события продолжают вызывать неизменный интерес у японцев – порой из‑за обостренных патриотических чувств, порой из‑за романтического восхищения древностью. И в наши дни город Сакураи, отправная точка для посещения Мивы и ее святилищ – будь то туристические поездки или настоящие паломничества, – изобилует напоминаниями о Химико, знаменитой царице, жившей в III веке, в ту эпоху, когда миф, религия и история были нераздельно связаны.

В последние годы Сакураи, следуя примеру многих туристических городов, обзавелся собственным маскотом, которого, разумеется, назвали Химико-тян. Все это вполне вписывается в культурную стратегию «крутой Японии».

Химико-тян – улыбающаяся девочка, как и подсказывает суффикс -тян. В ней есть что-то от Hello Kitty, что-то от Хайди, а белая туника и красная повязка на лбу выдают ее способности общаться с ками. Изображения Химико можно увидеть повсюду, а на въезде в Сакураи даже красуется табличка «Добро пожаловать в город Химико». Имя древней царицы мелькает на вывесках магазинов и в меню ресторанов, сопровождая названия самых разных блюд. И, конечно, здесь предостаточно сувениров с Химико, что объясняется богатой иконографией и множеством символических интерпретаций ее образа. Как и всякой героине, ей приписывают особое обаяние: неслучайно ее именем назван один из конкурсов красоты. Со временем образ Химико трансформировался, ее стали воспринимать как чувственную, кровожадную, даже коварную царицу. Вместе со своими воинами она погрузилась в магический сон, а затем вернулась, чтобы творить зло в наши дни. Свой новый облик Химико обрела благодаря кино, манге, видеоиграм и косплею.

Однако не все развивается в направлении, которое, по сути, упрощает и обесценивает образ Химико.

Напротив, ее фигура играет важную роль в идеологическом диспуте о гендерном равноправии. Лишь немногие культуры сохранили память о матриархате, что позволило представить мужчин как вершителей истории.

На этот аспект обратили внимание японские феминистки, и в недавних исследованиях Химико уже описана как одна из первых «героинь Японии»: перед нами правительница, обладающая реальной политической властью. Этот образ существенно отличается от того, который в разные периоды формировала официальная идеология и который со временем стал «политкорректным» вариантом, умалявшим личность и влияние Химико.

Самые ранние сведения о Химико как об исторической фигуре восходят к китайским источникам, прежде всего к «Истории Вэй» (Wei zhi), составленной около 297 года. Эти записи не оставляют сомнений: в обширном регионе Японского архипелага, известном как Яматай, после долгих лет смуты и кровавых войн Химико, наделенная даром общаться с божествами, была избрана правительницей. Долгое время она оставалась у власти и отправляла своих посланников ко двору Вэй. Однако в древнейших японских письменных памятниках, дошедших до нас – «Кодзики» (Kojiki) и «Нихон сёки» (Nihon shoki) – ее имя отсутствует в непрерывной череде государей, начиная с легендарного Дзимму, правившего в VII веке до н. э. Химико оказалась фигурой столь неудобной, что ее предали забвению. В период Токугава интерес к ней возродился благодаря исследователям, пытавшимся установить местоположение царства Яматай. Но в период Реставрации Мэйдзи вопрос был решен в соответствии с установками официальной власти, четко сформулированными в Конституции 1889 года, которая впервые в истории Японии официально лишила женщин права наследовать престол. Химико не могла быть ни императрицей, ни даже просто правительницей. Иное ставило бы под сомнение саму основу японского пути к модернизации – неукоснительно патриархальную имперскую систему. Все, что дозволили Химико, – остаться в коллективной памяти как служительница богов, возможно, даже благородного происхождения. Соблазнительная легендарная принцесса, но, разумеется, не способная удержать власть в своих руках.

Не исключено, что именно поэтому столь популярные в Японии в XIX–XX веках исторические романы очень осторожно упоминали Химико. Даже Риити Ёкомицу, автор самой известной повести, посвященной ей, – «Солнце» (Nichirin) 1923 года, – предпочел не затрагивать «деликатную» тему ее политической роли как правительницы.

Повесть, разумеется, является авторским вымыслом, хотя и основана на точной реконструкции обычаев того времени. В ее основе вполне расхожий сюжет: Химико, дочь владыки Уми – одного из множества куни, на которые была разделена Япония, – красива, а потому становится объектом притязаний правителей соседних княжеств На и Ямато.

Любовь и чувственность, но прежде всего кровь, война и месть – вот из чего соткана эта повесть. Химико предстает в ней своего рода Еленой Троянской – ради ее завоевания совершаются преступления и сражаются целые армии. Этот сюжет отчасти перекликается с романом Гюстава Флобера «Саламбо», японский перевод которого читал Ёкомицу.

Отличие героини от прославленных западных красавиц ярко проявляется в финале: Химико, движимая жаждой мести, использует свое обаяние, чтобы объединить Уми, На и Ямато. Но даже при этом она оказывается лишена субъектности и опирается в своих решениях на мужчину, которому и предстоит властвовать – о чем автор сообщает лишь намеком.

В послевоенный период японская культура начала искать новые, более выразительные художественные формы. Однако эти поиски были по-прежнему сопряжены со скептическим отношением к женщинам.

Один из крупнейших японских режиссеров Масахиро Синода в фильме «Химико» 1974 года вновь обращается к образу прорицательницы, но не правительницы. По сюжету, способности Химико постепенно ослабевают, в том числе по причине того, что ее охватывают слишком человеческие страсти. Поэтому ее роман с Такэхико (роль которого исполнил один из самых известных актеров того времени – Масао Кусакари) становится поворотным моментом. Финал фильма ненавязчиво наводит на мысль, что Химико в итоге соглашается на роль пешки в патриархальном обществе.

Еще более острый гендерный конфликт изображает мангака Рёко Ямагиси в своей серии «Голубой век» (Ao no jidai), выходившей с 1998 по 2000 год. Здесь Химико предстает воплощением неясной и грозной силы. В конце она гибнет из‑за вмешательства своих родственников, решивших заменить религиозную власть женщины более приземленной, но сосредоточенной в руках мужчин.

Древние китайские источники не связывают Химико с каким-либо конкретным регионом. Под загадочным царством Яматай, скорее всего, подразумевается самый южный из крупных островов Японии – Кюсю.

В японской «имперской» традиции, сформированной такими текстами, как «Кодзики» (Kojiki) и «Нихон сёки» (Nihon shoki), которую поддерживали на протяжении веков вплоть до самых последних археологических открытий, царство Ямато и Яматай считались тождественными. И, несомненно, располагаться это царство должно было на острове Хонсю, там, где жили первые правители, о существовании которых у нас есть достоверные сведения. Там же возникли первые столицы – Фудзивара в 694 году и Нара в 710‑м. Столиц было несколько вследствие вольного толкования синтоистских представлений о «нечистоте смерти»: после ухода каждого правителя резиденцию власти следовало переносить. В этом же регионе, вокруг святилища Исэ, сформировался центр распространения солярного культа главной богини синтоистского пантеона Аматэрасу, с которой связана императорская династия.

Вопрос, в сущности, остается открытым. Ключ к разгадке, по-видимому, находится в Сакураи – точнее, в археологической зоне, где расположены руины Макимуку, городского поселения III века. По меркам той эпохи оно поражает своими размерами. Археологи обнаружили здесь следы постройки, напоминающей дворец. Особый интерес представляют кофуны – погребальные курганы в форме замочной скважины, которые в дальнейшем стали находить по всей Японии. Эти курганы, предназначенные для знатных покойников, стали одной из примет периода, охватывающего III–VII века. Именно в этот период мифическое время постепенно сменяется историческим, и благодаря тесным сплетениям политической власти с религиозными культами гора Мива становится одним из важнейших священных символов.

Кофуны замышлялись как подражание священным горам. Они так же устремляются к небу и покрыты густым лесом, куда человеку не дозволено входить. Крупнейший из этих курганов – длиной около 280 метров – считается эстетически самым совершенным: за ним возвышается гора Мива, а перед ним лежит пруд, отражающий его очертания. Его обычно называют «гробницей Химико».

В пользу этой версии, помимо стремления местных жителей считать себя потомками легендарной правительницы, свидетельствуют и некоторые археологические находки, которые, впрочем, достоверно могут подтвердить лишь то, что кофун был возведен во времена царствования Химико.

Серьезные археологические исследования могли бы многое прояснить, однако до сих пор Управление императорского двора Японии строго запрещает их проведение, поскольку этот кофун официально числится среди «императорских гробниц». Ситуацию осложняет само название кургана – Хасихака, которое отсылает к мифам, связанным с главным божеством горы Мива. Миф восходит к концу II века, ко времени правления Суйдзина – десятого в списке государей, которых официальная историография именует императорами. Однако сам он остается фигурой, не засвидетельствованной историческими фактами и погруженной в туман мифов. Сходную степень достоверности имеют и сведения из «Нихон сёки» (Nihonshoki) о принцессе из его же рода, вероятно, тетке – дочери седьмого императора Корэя. Эта принцесса, тоже служительница ками, упоминается под именем Ямато Томомосо-химэ-но микото. Она была супругой Омононуси – главного божества горы Мива. О браке можно говорить несколько условно: Омононуси приходил к женщине по ночам, но никогда не показывал своего лица. Принцесса, понимая оказанную ей честь, все же страдала от того, что ни разу не видела своего таинственного супруга. Тот предупредил ее, что его облик может вызвать страх, но уступил настойчивым просьбам и сказал, что она сможет увидеть его, если откроет шкатулку с зеркалом. Когда Ямато Томомосо-химэ-но микото приподняла крышку, внутри оказалась крошечная змея. В ужасе она вскрикнула. Приняв человеческий облик, Омононуси заявил, что ее крик оскорбил его, и удалился на гору, откуда больше не возвращался. Не выдержав утраты, принцесса пронзила себя палочкой для еды – хаси. Отсюда, как гласит предание, и произошло название Хасихака – «гробница хаси».

При желании Химико можно было бы отождествить с Ямато Томомосо-химэ-но микото: все же легенды, особенно когда за ними стоят определенные политические интересы, изощренно переплетаются и заходят далеко за пределы разумного. Этому способствует и то, что «Химико» воспринимается не как имя, а скорее как титул или общее обозначение. Ведь его этимология – в зависимости от толкования – восходит либо к hime (госпожа), либо к miko (шаманка, медиум). Для нас, однако, важнее, что Суйдзин считается основателем святилища Оомива-дзиндзя – одного из древнейших в Японии, где почитают Омононуси. Легенды, связанные с его возникновением, хотя и не являются исторически достоверными, но проливают свет на то, как в ту эпоху были связаны между собой религия и политика, священная гора и царский дворец.

В основе этой связи политики и религии лежит идея происхождения от божественного предка. Именно поэтому семья, которая получила контроль над святилищем, приписала себе божественное происхождение как необходимое основание для утверждения своей власти. Как рассказывается в «Кодзики» (Kojiki), родоначальник этой семьи появился на свет от союза Омононуси и смертной женщины, к которой – что неудивительно – он являлся в облике змеи. Когда она забеременела, Омононуси подарил ей три кольца. Собственно название Мива и означает «три кольца». Такая символика нередко встречается в святилище. Эта история показывает, насколько естественным было для знатных родов приписывать себе божественное происхождение. Выходит, правитель мало чем отличался от других «аристократов». Различие оформилось – или, точнее, стало принципиальным – уже после Химико и Суйдзина, когда императорская династия утвердила свое происхождение от высшего божества, богини Аматэрасу, и обязалась сохранять преемственность этой линии.