На улице Васэдадори есть книжные магазины на любой вкус. Если букинистические лавки чаще предпочитают оставаться неприметными, то другие заботятся о ярком освещении и стремятся быть на виду, выстроив книги, словно солдат, по стойке «смирно» – в ярких обложках-мундирах, подобно австрийским пехотинцам: красные брюки, белый китель с золотыми пуговицами и синими обшлагами. Среди таких – и «Аюми Букс» (Ayumi Books), магазин средних размеров, расположенный рядом с автобусной остановкой Баба Ситатё на Васэдадори, мимо которого мы часто проходили по пути в университетское общежитие. Теперь к знакомому нам названию добавилось и внушительное «Бунрокудо Васэда». Внушительное потому, что Бунроку Хорино в эпоху Мэйдзи был одним из первых книготорговцев и издателей современной Японии, другом таких выдающихся личностей, как писатель и артист-рассказчик в жанре ракуго Энтё Санъютэй или романист Коё Одзаки. Свой первый книжный магазин он открыл в 1888 году не в Васэде, а в другом районе столицы. Вскоре же он основал и издательство, которое печатало авторов с солидной репутацией.

В новой версии «Аюми Букс» и интерьер, и ассортимент достойны книжного магазина первого класса – в такие заходит интеллигенция, посещая и местные мероприятия – встречи и дискуссии. Во время выступлений сотрудники магазина раздвигают стеллажи, занимающие центральную часть, освобождая место для кафедры спикера и нескольких рядов сидений, признаться, не очень удобных, но уж как есть. Когда мы заглядывали сюда – мельком или же основательно, в поисках какой-нибудь книги, «Аюми Букс» не производил впечатления места с особенными претензиями. Это был классический «проходной» книжный, где в первую очередь предлагали газеты и журналы. На столе в центре магазина лежали новинки и романы-бестселлеры. Далее шли книги о туризме и путешествиях, посвященные спорту, кулинарии, хобби, а также – не очень большая, если честно – полка с нон-фикшен. Центральный проход, пересекавший весь магазин, был отведен под бункобон; и, наконец, манга: изначально ей выделили весьма скромное место, на полке у дальней стены, но со временем она расширила свое владычество, заняв половину магазина. Студентов в углу с мангой, само собой, всегда хватало. Нам нравилось, прогуливаясь между рядами, смешаться с местной молодежью, снять с полки пеструю книжицу, хотя полистать ее вряд ли когда удавалось: найти мангу, не запечатанную в целлофан, было весьма сложно. Традиция стоячего чтения, сколь скорого, столь и незабвенного, ставшего духом «Кинокунии», здесь не прижилась.

Магазин манги «Ayumi Books», безусловно, не мог похвастаться самым богатым ассортиментом в Токио, но даже там мы отыскали два особенных, по крайней мере, как показалось нам, итальянцам, томика. Особенность их заключалась и в содержании, и в облике: непривычный, строгий черный корешок; обложка, на которой черный цвет сменялся не менее необычным, утонченным оттенком сепии, отдающим стариной; и в этот цветовой туман были погружены извивающиеся, будто от боли, обнаженные тела в типичной манере Гюстава Доре. Это два тома «Божественной комедии» (Dante Shinkyoku), переложенной на язык комиксов Го Нага, одним из самых известных авторов в этом жанре, когда-то относимом к субкультуре, но ныне получившем широкое признание. Именно он полвека назад создал «Мазингер Z» и «UFO Robo Grendizer», которые, особенно в аниме-версии, сумели покорить весь мир. Tertium datur*: среди его творений был также и «Devilman» – запутанная история, главным героем которой выступает застенчивый Акира, однако же ему выпала сложная миссия – превратиться в дьявола, чтобы, действуя как «инфильтратор», победить зло и тем самым спасти человечество.

И вот здесь, как бы странно это ни казалось, стоит провести параллель между «Devilman» и «Комедией» Данте. Так вот, популярная манга является, по сути, своеобразной переработкой более ранней и менее удачной истории, написанной и нарисованной Го Нагаи, чье название было весьма претенциозно: «Maō Dante», где «Maō» означает «Князь тьмы» или «Повелитель демонов». В этой манге юный Рё Уцуги, также стремясь, подобно своему последователю Акире, к торжеству добра, сливается воедино со страшной и в то же время двусмысленной сатанинской фигурой в мучительном переходе из нашего мира в потусторонний, что отсылает к песням дантовской поэмы. Кроме того, христианская идея «жертвы» транслитерируется здесь через бусидо – этику самурая, что несомненно помогает приблизить символизм Данте к японскому мироощущению. Также в этой манге ярко звучит тема метаморфозы. Кажется, будто она стала навязчивой идеей не только для самого Го Нагаи, который развивает ее с первого «Мазингер Z», но и для всей вселенной манги. Эти параллели создают таинственную и рождающую новые смыслы связь между культурами, вдохновленными схожими мифами, где сам Верховный Поэт словно бы соединяет греко-римскую классику и исконные японские верования.

Может, какой-нибудь сноб, пролистав «Maō Dante», и станет отрицать, что в этой манге, пусть и в скрытом виде, угадывается присутствие Данте. Но опровергнуть его призвано послесловие, подписанное автором.

Когда я решил создать произведение, сосредоточенное на монстрах, единственное, что пришло мне в голову, – это серия фильмов о Годзилле кинокомпании Tōhō. Однако, если бы я написал что-то, вдохновляясь предыдущими образцами, я был бы всего лишь подражателем. И пока я размышлял о том, как сделать нечто оригинальное, я вспомнил про издание «Божественной комедии» Данте для юношества, которое читал в детстве.

При таких предпосылках неудивительно, что Го Нагаи, пусть и лет двадцать спустя, пришел к созданию своей версии «Комедии», сделав ее частью популярного направления, представленного комикс-адаптациями классических произведений всех эпох и всех стран. Отметим, кстати, что это движение уходит корнями не столько и не только в процессы глобализации, сколько в ту особую форму интереса к литературе других народов, которую японцы проявляют, начиная с периода Мэйдзи и которая с тех пор никогда не исчезала.

«Божественная комедия» Го Нагаи охватывает все три кантики, но больше всего текста – почти три четверти страниц – посвящено Аду с его грандиозными и устрашающими сценами. Немало внимания уделено и Чистилищу, а вот Раю отведен лишь эпизод с полетом по небу – таким стремительным, словно читатель находится на космическом корабле: остановки здесь редкие, так что Беатриче едва успевает объяснить, что и как, а поэт недолго беседует с Пиккардой Донати. Это вольное композиционное решение, объяснимое большей символической и драматической силой Ада, слово бы напоминает, что перед нами – не дидактическое произведение, а скорее свободная трактовка, которая при переходе меж столь разными форматами – дантовскими терцинами и страницами манги – обретает новые семиологические импликации.

Первое изображение, предлагаемое читателю на развороте, – темный лес Флоренции. Город предстает окруженным мрачной чащей и узнается разве что по куполу Брунеллески – неважно, что он был создан более чем через столетие после смерти Данте. Главное для Го Нагаи— быть понятным своей аудитории, предположительно молодой. И в этом смысле картинка, объясняющая, что все вращается вокруг Флоренции и ее истории, – уже хорошая отправная точка. Следующие иллюстрации подтверждают то, на что намекала обложка: иконографической моделью для манги служат – и автор этого не скрывает, а, напротив, гордится – знаменитые иллюстрации Доре, причем некоторые из них воспроизведены с мельчайшими подробностями. Встречаются в манге и любопытные новшества: к примеру, Беатриче появляется уже в первых кадрах в экскурсе, выходящем за рамки исходного произведения и иллюстрирующем ее встречи с Данте во Флоренции. Вот первая встреча, когда они еще дети; вот вторая – с восемнадцатилетним Данте на мосту Санта-Тринита, и эта иллюстрация явно вдохновлена полотном прерафаэлита Генри Холидея: за Беатриче и двумя ее спутницами на заднем плане виден знаменитый Понте-Веккьо.

В целом, однако, в этом издании присутствуют все типичные стилистические черты манги, и в особенности сёнэн-манги – комиксов для юношей: это и выражения лиц, и непропорционально увеличенные черты лица во время эмоционального сообщения, и склонность доводить физические различия до пароксизма. Не отказывается автор и от подмигиваний в сторону ужаса и эротики – двух неотъемлемых спутников Ада. Эротическое начало, как, впрочем, и у Доре, передается через обнаженные страдающие тела грешников, но Нагаи Го не боится вовлекать в это вообще любого персонажа: Клеопатру и Елену Троянскую, Таиду и Франческу да Римини, даже Беатриче, которая – когда автор хочет изобразить страсть Данте – демонстрирует пышные формы обнаженной плеймейт.

Впрочем, находятся и те, кто считает, что это произведение обладает некой особенной ценностью. Поклонники манги, проявив, мягко говоря, смелую инициативу, даже перевели его на итальянский и не просто так, а к семисотлетию со дня рождения флорентийского поэта. Для этого проекта был выбран формат «магнум», возможно, чтобы издание гармонировало с величием оригинальной поэмы. А возможно, просто решили сделать его более заметным на прилавках итальянских книжных магазинов.

Но на полках магазинчика на Васэдадори оно точно не поместилось бы. Формат японского издания – 10×15; итальянского же – 17×25. Давид против Голиафа. Что касается веса, то здесь и здесь похожая картина: чуть меньше полукилограмма весят два маленьких тома на японском; и полтора килограмма – один большой том на итальянском, который с первого взгляда вообще можно принять за словарь. В некотором смысле это то же самое, что сравнить Миланский собор и Исэ-Дзингу, важнейшее синтоистское святилище, посвященное богине Аматэрасу. Не может быть, чтобы это была простая случайность. Япония, или по крайней мере та Япония, что помнит о классической традиции и дорожит собственной культурой, сторонится всего большого, что отдает избыточностью. Возможно, это логика ваби-саби.

Какой бы ни была издательская политика в выборе формата, главное то, что Данте известен и ценим в Японии, о чем говорят и многочисленные переводы «Комедии».

Уже более века японские интеллектуалы знакомы с великим поэтом, стоящим на одном уровне с Гомером или Шекспиром. Манга Нагаи Го – лишь вишенка на торте, расширяющая круг тех, кто может приобщиться к Данте, включая и молодежь, не слишком склонную к серьезному чтению, но зато способную легко найти общий язык с чудовищными созданиями и леденящими душу пейзажами. Демоны дантовского Ада уж точно не страшнее множества монстров, которых они видели в кино или по телевизору. Более того, если и делать замечание гениальному мангаке, то в том, что его монстры особо не отличаются от всех прочих. Но возникает подозрение, что это не из‑за недостатка фантазии, а в угоду глобальной унификации и своеобразной радости узнавания. Кроме того, и в буддизме, особенно в его народной интерпретации, постулируется потустороннее существование места мучений и места блаженства; таким образом, с Адом и Раем знаком, пожалуй, каждый, независимо от возраста, и нет большого смысла мудрствовать по поводу того, что буддизм не признает концепции вечных мук. Не говоря уже о том, что, по крайней мере по части Ада, это знакомство не такое уж и абстрактное. С дзигоку – адом в японском буддизме – можно столкнуться напрямую даже при жизни и таким образом понять, что может ждать после смерти. Этот японский ад на земле – дар вулканической природы страны, старший брат онсэнов – горячих источников – доказывающий, что в одной семье могут уживаться светлые и темные, или, во всяком случае, просто разные души, вроде Ивана и Алексея из «Братьев Карамазовых».

Одним из самых больших и хорошо обустроенных «адов», которые можно посетить, является дзигоку Ундзэн – горячий источник на Кюсю, в центре первого национального парка, созданного в Японии, – Ундзэн-Амакуса. Он состоит из примерно тридцати котлованов с кипящей грязью и фумарол, температура которых доходит до ста градусов. Это место создает представление о мифическом аде не меньше, а возможно, и больше, чем Поццуоли с белым кратером вулкана Сольфатара. Однако в Ундзэне больше дыма, и даже воздух жарче, а из глубин земли доносится будто бы зловещий рев. В этом есть некое очарование ужаса, ибо поистине ужасна история этого места, где, как говорят, в начале эпохи Токугава были замучены и убиты многочисленные христиане, отказавшиеся отречься от веры.

Ил. 8. Источник Ундзэн

В этих краях и правда поселилось много христиан. Здесь важно то, что для сёгуна, проживавшего в Эдо, контроль над отдаленными феодальными владениями Кюсю был особенно сложным делом. Отчасти потому и расправа оказалась столь жестокой. Об этом, с обилием леденящих душу подробностей, рассказывается в романе Эндо Сюсаку «Тинимоку» («Молчание»), опубликованном в 1966 году. Этот эмоциональный текст стал основой для нескольких фильмов. Первый, японский, 1971 года, снял режиссер Синода Масахиро. Однако самый последний по времени, 2016 года, несомненно, более известен благодаря голливудскому происхождению: речь о ленте, созданной Мартином Скорсезе. Начальная сцена ее была отснята как раз в «аду» Ундзэн, о чем напоминает табличка, без которой можно было бы и обойтись, но так уж устроены японцы. Упомянутому фильму вовсе не обязательно быть шедевром, чтобы ему уделили должное внимание и чтобы туристы стали стекаться сюда со всей страны.

Другая же табличка напоминает о ленте пятидесятых годов, которую можно было бы назвать «типично» японской, то есть без голливудских эффектов, но невероятно сентиментальной. Одна из сцен этой картины снята среди зловонных паров «ада» Ундзэн. В этом фильме нет ни гейш, ни самураев, а если где-то и затесались какие-то христиане, то никто их не замечает. Он называется «Скажи мне свое имя» (Kimi no na wa) и изначально был создан как радиопостановка в 1952 году. Впоследствии его разбили на три серии и перенесли на экран, а после появилась и версия аниме, хоть и с неузнаваемым сюжетом, но все же имевшая большой международный успех («Your Name»).

В фильме пятидесятых годов действие разворачивается сразу после войны: Япония в руинах, связь затруднена, возлюбленные – по воле обстоятельств – вынуждены расставаться. Главной героиней драмы является Матико: ей приходится объехать всю Японию, и ее возлюбленный отправляется вслед за ней. В третьей серии фильма, снятой в 1954 году, Матико находит работу в Ундзэне, но тяжело заболевает. Блуждая по местному «аду», она медленно погружается в депрессию. С тех пор скалу, возвышающуюся над одним из самых больших кипящих источников, называют скалой Матико. На нее укрепили – и остается только удивляться, как им это удалось, учитывая испарения и жар – бронзовую табличку. На ней выгравировано несколько строк: «Как велика печаль того, кто ищет забвения, но не может забыть».