Синдзиро Иса действительно сыграл важную роль в этой истории: он убедил Окити отправиться к Харрису. Настоящий интриган, Синдзиро прибегал к угрозам и мольбам. Ни в одном правительственном документе, где упоминается Окити, – а их собралось немало – он не фигурирует ни как организатор, ни даже как участник соглашения. Со стороны кажется крайне маловероятным, что он действительно этим занимался, но Сюнсуй Мурамацу, а затем и все остальные после него делают его ключевой фигурой, подчеркивая его важность. Причина, конечно же, ясна: именно он должен был убедить Окити, что ее «жертва» необходима для будущего Японии и потому это его прямое вмешательство возводит исполнительницу на сямисэне из Симоды в ранг национальной героини, сравнимой с другими знаменитыми женскими фигурами прошлого. Одна из «ролей» Окити – это именно роль патриотки, что подтверждает весьма значимый факт: Баттерфляй, созданная японцами и для японцев, сильно отличается от Баттерфляй Пуччини, гордящейся тем, что стала американкой благодаря браку с Пинкертоном. Окити хоть и пешка в этой запутанной игре, но ей не откажешь ни в желании, ни в способности быть активной ее участницей. Синдзиро Иса, по сути, не просто уговорил или заставил ее пожить в американском консульстве, ибо раздражать Харриса не в интересах Японии, но он также нанял ее следить и докладывать обо всем, что происходит в Гёкусэндзи, и, по возможности, подобно Мате Хари, выведывать у консула в интимной обстановке секретные сведения. Мурамацу сообщает нам, что девушка согласилась, потому что она «смелая и гордая, а еще эмоциональная и страстная». Любовь к родине в ней – от сердца, а не от рассудка.

Деньги, конечно, тоже весомый аргумент, который использует Синдзиро Иса, чтобы убедить девушку. Однако решающей остается любовь. Окити, благодаря исследованиям Мурамацу и – пусть в меньшей степени – перу Гисабуро Дзюитии, кажется прежде всего романтической героиней, обреченной на несчастье. Она любит Цурумацу, и чиновники сёгуна, зная это, затевают интригу. Они предлагают плотнику статус самурая в обмен на то, что он оставит Симоду и, естественно, невесту. Цурумацу соглашается, и, когда новость объявляют Окити, у той не остается ни сил, ни причин отказываться от работы у Харриса.

Окити удостаивается особенной привилегии: к Гёкусэндзи, где Харрис уже приказал поднять американский флаг, ее доставляют в паланкине. С этого момента она, против своей воли, становится чужестранкой. В резиденции консула Окити пробыла всего три дня – и в этом исторические документы не оставляют сомнений. Впрочем, в некоторых сочинениях, созданных бурной фантазией, рассказывается о том, что связь между ней и Харрисом длилась более года – до конца пребывания американского консула на полуострове Идзу. Причину внезапного удаления Окити приписывают кожной болезни, излечить которую девушка отправилась домой, к матери. Когда же она выздоровела и попросила позволить ей вернуться к «работе», Харрис больше не пожелал ее видеть. Точная же причина «отлучения» неизвестна, однако есть версия, что и этот эпизод так или иначе дал ее согражданам повод презрительно о ней отзываться впоследствии: ведь она не только продалась захватчикам, но даже не сумела заслужить их расположение, бросив тем самым тень на свою страну.

Жизнь Окити пошла под откос. Медленно, но неумолимо. Вынужденная покинуть Симоду, она попыталась начать новую жизнь в Киото, в районе Гион – том самом, где жили гейши. По иным сведениям, в этот период она связалась с группой националистов, участвовавших в движении, которое привело к реставрации Мэйдзи. Но что-то и там пошло не так, и Окити вернулась в родной город. Здесь она открыла парикмахерскую. Правда, эта затея долго не продержалась. Попытка выстроить новые отношения с Цурумацу, снова занявшимся столярным делом, также не увенчалась успехом.

Образ несчастной героини, который пытается создать из нее литература, требует, чтобы ее стали осуждать, ненавидеть, метафорически «забрасывать камнями». Но если даже кто-то из соседей иной раз и взглянул на нее с пристрастием, то потому лишь, что к тому времени она уже стала алкоголичкой. В надежде вернуть себе хоть какое-то подобие нормальной жизни, Окити открыла небольшой ресторан «Антёкуро», как раз в районе той улицы, что сегодня называется Перри Роад. В шестидесятые годы двадцатого века, когда Симода вступит в эпоху массового туризма, этот ресторанчик превратится в пестрый мемориал своей бывшей владелицы. Но до такого триумфа еще более полувека, а тогда, при жизни Окити, и эта ее последняя попытка наладить жизнь потерпела неудачу. В конечном счете она потеряла все средства к существованию и к пятидесяти годам стала отчаявшейся нищенкой.

Наступило роковое 27 марта 1891 года. Вот Норио Танеока описывает случившееся:

В тот день было прохладно, дождь шел с перерывами. В первый час пополудни Окити вышла из лачуги, в которой жила в пригороде Дайку, и, опираясь на палку, направилась к ограде безлюдного храма Ригэндзи. Вернее, совсем уж безлюдным он не был: за ним присматривал монах, а само пространство напоминало его келью. Внутри ограды земля была неровной, и, пройдя по дороге, слегка поднимавшейся в гору, можно было выйти к некоему подобию амбара с соломенной крышей, перед которым находился довольно широкий и глубокий пруд. Окити пришла сюда свести счеты с жизнью. Она села на корточки у кромки воды и задумалась. Волосы, собранные в небрежный пучок, кимоно, за годы заношенное до дыр, босые ноги. Когда ей было шестнадцать, все считали ее самой красивой гейшей Симоды. Но в тот миг она казалась жалкой, несчастной, неузнаваемой, и невозможно было поверить, что это та самая Окити из прошлого, всегда безупречная и совершенная, с правильными чертами слегка бледного лица, с красиво очерченными линиями губ.

Это место сегодня известно как пруд Окити. Считается, что здесь она, изможденная алкоголем и неудачами, добровольно ушла из жизни. На самом деле версия о самоубийстве может быть не более чем литературным вымыслом, возникшим лишь для придания персонажу драматизма и ничем, по сути, не подтвержденным: будучи пьяной и обессиленной, Окити могла упасть в воду непреднамеренно, бродя вдоль берега без цели. Однако же Норио Такэока приписывает ей последние размышления перед тем, как она бросилась в эти ледяные мутные воды:

Если она, столь решительная и не готовая смиряться с поражениями, продолжала жить, снося позор, то лишь потому, что хотела вновь увидеть Синдзиро Ису. Увидеть того, кто лишил ее любимого мужчины, облачив его в одежды самурая и отправив в Эдо; того, кто заставил ее пойти в услужение к американцу волшебным «все ради нашей страны». Того, кто, преодолев дипломатический кризис, сделал карьеру и получил важный пост при новом уже правительстве Мэйдзи. С тех пор прошло тридцать лет, и за все это время ни разу Синдзиро не попытался объяснить жителям Симоды, почему она отправилась в резиденцию Харриса, что заставило ее сделать это. Окити ненавидела Ису.

Рассказывают, что никто не хотел заниматься ее похоронами, пока настоятель маленького храма Хофукудзи не сжалился над телом несчастной женщины. Посещение этого храма стало теперь обязательным для всех тех, кто чтит память Окити. Помимо могилы, там была устроена небольшая музейная экспозиция, отчасти составляющая конкуренцию музею в Гёкусэндзи. Здесь можно увидеть манекен, изображающий печальную Окити в розовом кимоно с зимними пейзажами, предметы, которые могли ей принадлежать, бесчисленные афиши фильмов и пьес, посвященных ей. Главная достопримечательность экспозиции – фотография, на которой запечатлена девятнадцатилетняя Баттерфляй из Симоды во всей своей юной красоте. Согласно версии, принятой в Хофукудзи, снимок сделал некий фотограф из Симоды в 1860 году, а после подарил храму. Но кое-что не сходится: черты лица отдаленно напоминают европейские, а прическа западного стиля с пробором посередине вошла в моду лишь много лет спустя после той даты. Тайна покажется еще более интересной, если отправиться в музей фотографии в Йокогаме, где выставлен практически идентичный портрет девушки. Нет сомнений, что на фотографиях один и тот же человек, к тому же экспертиза показывает, что снимки сделаны после 1870‑х годов, когда Окити было уже около тридцати, и красота ее, предположительно, увяла. Любопытно, что именно в Йокогаме, стараниями итальянского фотографа, впервые в Японии стала популярной техника ретуширования и раскрашивания фотографий вручную. Снимок, выставленный в музее города, озаглавлен: «Дочь чиновника». В 1880–1890‑х годах это изображение пользовалось огромным успехом, превратившись в классический омиягэ, который привозили друзьям и родственникам.

Наиболее убедительная гипотеза заключается в том, что фотография из Хофукудзи – это всего лишь нераскрашенная версия портрета из Йокогамы. Выходит, девушка на фотографии могла быть просто дочерью какого-то анонимного чиновника, если не самого итальянского фотографа. Но вневременное измерение, в котором продолжает жить Окити, – это измерение мифа и чувства: если люди хотят, чтобы то бледное лицо с нежным взглядом было лицом Окити, то, значит, нет никаких причин полагать иначе.