Окити Сайто, или, менее официально, Кити, если опустить почтительный префикс, родилась в 1841 году. Во всяком случае, этот факт можно считать достоверным. Ее отец был плотником, который, должно быть, не пользовался особым уважением из‑за того, что предпочитал пьянствовать, а не работать. Такая семья и станет клеймом, которое решительным образом повлияет на будущее девушки. Единственное наследство от отца – та самая пагубная привычка, что особенным образом проявится в зрелом возрасте Окити и не последнюю роль сыграет в ее гибели.

В иных романах, повествующих о судьбе Окити, уже первый крик девочки встречают печальные предзнаменования. То ночь ее рождения выдалась ветреной и дождливой, то дом, где она только появилась на свет, принялся скрипеть, раскачиваться, и, казалось, он даже стонал. Тайфуны в этих краях нередкое явление, но родители Окити, ясное дело, не могли позволить себе прочное и безопасное жилище со стенами в стиле намако, распространенном под конец периода Эдо в Симоде, как и на всем полуострове Идзу. Такой дом надежно бы защитил семью от ветров, дождей и даже пожаров. Маленькая Окити, однако, достойно выдерживала испытания непогодой и бедностью и росла, становясь все красивее. Возможно, это единственный момент, в котором единодушно сходятся все ее жизнеописания. В конце концов, кто бы и что дальше про нее ни писал, но про красоту в таком контексте нельзя не упомянуть. Скорее всего, отец умер, когда Окити была еще ребенком, и мать, оказавшаяся на грани нищеты, отдала дочь в семью, в которой девочек готовили к работе гейшами. Потом, вероятно, не завершив обучения, Окити начала выступать на публике: она играла на сямисэне и танцевала. В этом искусстве, по-видимому, девушка и правда превосходила многих и была едва ли не лучшей в городе. Ее коронным номером считалась баллада «Ворон на заре» (Ake no karasu).

Очевидно, что многие так или иначе знали Окити. Известность пришла к ней в то самое время, когда облик ее родного города полностью поменялся. Отныне Симода – не забытая рыбацкая деревушка: она превратилась, а точнее сказать, вернулась к статусу процветающего городка, где торговцы (и, гораздо в меньшей степени, рыбаки) вели успешные дела, наполняя пространство суетой, движением, шумом. Симода сменила и административный статус, перестав быть отдаленным владением даймё, которого в этом поселении интересовало только одно: как бы побольше собрать налогов. Теперь же она стала префектурой, напрямую управляемой сёгуном. Все это заслуга Перри, и именно поэтому сегодня в городе то и дело что-то напоминает об американском коммодоре: в порту, например, стоит его бронзовый бюст, также здесь есть музеи, посвященные прибытию американцев в Японию, а уж в этих музеях – превеликое множество портретов, открыток, автографов Перри, его имя – даже в названии одной из красивейших улиц города, вдоль которой растут ивы, отражающиеся в канале. И на той улице – множество сувенирных магазинов и опрятных домиков – тех самых, в стиле намако, как в старые времена.

История Симоды и в самом деле являла собой череду внезапных взлетов и падений. Первая крупная перемена была обусловлена решением Токугава сделать Эдо сёгунской столицей. В результате Симода со своим хорошо защищенным портом стала важнейшим укрытием во время шторма для судов, курсировавших между Осакой и Эдо. Вскоре после этого настали небывалые для города времена: Симоду выбрали контрольным пунктом для всех грузопотоков, направлявшихся в Эдо. Власти решили установить контроль за перемещением людей и товаров на море, подобный тому, какой уже существовал на сухопутных дорогах. Отныне все суда должны были останавливаться в Симоде, и остановка эта могла затянуться надолго, поскольку чиновники, отвечавшие за досмотр, никогда особенно не торопились. Каждый день, проведенный в порту, подразумевал уплату пошлины, к тому же застрявшие в Симоде сходили на берег и совершали покупки, дополнительно пополняя городскую казну. Говорили, что джонки и лодки так теснились в заливе, что по ним можно было пройти, словно по мосту.

Ил. 6. Ксилография Т. Саюмэ, 1933

Открытие в те годы золотого рудника подняло благосостояние и процветание города на новую высоту. Однако спустя некоторое время золото иссякло, а что еще хуже – в 1720 году контрольный пункт перенесли в Урагу, гораздо ближе к Эдо. Это обернулось настоящей катастрофой, и в итоге большей части самураев-чиновников и торговцев разрешили переехать в Урагу. В помощь Симоде остались только штормовые ветра, которые – особенно зимой – вынуждали рыбацкие суда стоять на якоре в порту. Если во избежание крушения экипажи этих судов выбрасывали за борт свой груз – практика дозволенная, но часто скрывавшая кражи и мошенничества – выгода для Симоды и ее жителей оказывалась весьма немалой. Так, во всяком случае, повествует об этом Норио Такэока в своей беллетризованной биографии Окити – «Повесть об Окити-чужестранке» (Tōjin Okichi monogatari), опубликованной в 1962 году.

Порт Симоды всегда был безопасной гаванью: в тайфуны и штормы рыбацкие суда находили укрытие в этих водах. В те времена нередко можно было услышать: «Так то шторм виноват! Чтобы спасти судно, мы выбросили в море весь свой товар!» Дело обходилось без привлечения к ответственности капитана торгового судна, но часто случалось, что моряки, сойдя на берег, распродавали ростовщикам города товары, которые им были доверены, а потом – многие из них – оставались в Симоде жить.

Все эти моряцкие хитрости привели к тому, что девушки Симоды – горожанки или из окрестных деревень – приобрели двусмысленную репутацию порой слишком щедрых и слишком гостеприимных хозяек. Одна из тогдашних баллад сообщала, что «в Симоде нет нужды бросать якорь. Удержать корабль в порту сможет звук сямисэна в руках гейши». Другая же песня, которую до сих пор поют в городе, предостерегает: «Не задерживайся надолго в Симоде на полуострове Идзу, ибо опустеет твой кошелек».

Новый всплеск отношений с иностранцами стал следствием прибытия Перри. События те хорошо известны. Коммодор, представ перед правительством в Эдо, шесть месяцев спустя, в феврале 1854 года, вернулся и быстро добился открытия для американских кораблей двух портов: первый – на отдаленном Хоккайдо, востребованный разве лишь китобойными судами; другой – на приемлемом расстоянии от сёгунской столицы – в Симоде, которая таким образом стала городом, где решались судьбы нации. Перри, этот рыжеволосый иностранец, изображенный на карикатурах, точно здоровенный детина, по-обезьяньему покрытый волосами, был предельно ясен. Итак, в течение восемнадцати месяцев в Японию должен был прибыть генеральный консул. Предполагалось, что проживать он будет в Симоде и при его участии Япония и Соединенные Штаты подпишут полноценный торговый договор и установят регулярные дипломатические отношения.

Прибытие первых американских и русских кораблей с экипажами, а также приезд в город полномочного американского представителя, имеющего прямую связь с Эдо, и его многочисленного штата привнесли в Симоду заметное оживление. Власти в свою очередь отреагировали на эти изменения, приказав старостам поселений следить, чтобы при высадке иностранных моряков «все двери были заперты», «все товары спрятаны» и, прежде всего, «женщинам было запрещено покидать дома и ходить смотреть на корабли».

Трудно представить, что кто-то особенным образом соблюдал эти предписания, и, уж конечно, их нарушила Окити. Официально она, как и ее мать Кива, были прачками на службе у экипажей, прибывавших в Симоду. Однако в те времена существовала широко распространенная практика называться прачками, чтобы скрыть совершенно иные способы заработка. Впрочем, есть существенная разница между тем, чтобы развлекать моряков, и тем, чтобы стать наложницей американского генерального консула. Именно в контексте этой разницы и разворачивается драма Баттерфляй из Симоды. Здесь нет даже намека на двусмысленность отношений между Пинкертоном и Чио-Чио-сан. Здесь нет детей, которых можно было бы бросить или увезти в Америку. Кроме того, стоит обратить внимание на временной разрыв почти в пятьдесят лет между событиями в Симоде, начавшимися в 1857 году, и событиями в Нагасаки, которые, как гласит либретто Иллики и Джакозы, происходят «в наше время», то есть в первое десятилетие XX века. Кроме того, важен и тот факт, что Симода лишь два-три года как увидела высадившихся на ее берег невежественных гайдзинов, что едят мясо и топчут татами в сапогах, и еще не привыкла сносить их грубость и высокомерие, тогда как Нагасаки отточил свою восприимчивость и понимание механизмов взаимодействия с чужеземцами благодаря трехвековому опыту.

Одним словом, земляки Окити в своем подавляющем большинстве относились к иностранцам с предубеждением и даже некоторой враждой. У них не было ни сил, ни смелости предпринимать что-то против чужаков, да к тому же власти, сознавая, что единичные акты насилия могут стать casus belli, защищали гостей и грозили судом всякому, кто посягнет на их жизнь. Что ж, местным ничего не оставалось, как вымещать зло на той, кто, по их мнению, скрашивала дни американца, виновного – из‑за этих «проклятых» Неравных договоров – в унижении их страны. Они принимали за правду ту версию событий, которая более всего отвечала их эмоциональным порывам, пренебрегая неопределенностью, опутавшей отношения между Окити и Харрисом.

По прибытии в Японию Харрис был суровым замкнутым ипохондриком средних лет, не готовым приспособиться к гастрономическим обычаям принявшей его страны. Подлинно эпических масштабов достигла его дипломатическая битва с японскими властями за возможность каждое утро иметь свежее молоко. Но, поскольку в Японии никто не пил молока и не занимался его производством, Харрису пришлось просить привезти ему корову и обустроить для нее хлев. Несмотря на сопротивление японских коллег, которые никак не могли понять, почему вопрос молока был для него так важен, он сумел одержать победу в этой битве. Сегодня об этом эпизоде напоминает Гёкусэндзи – храм, который стал резиденцией Харриса, а также местом размещения американского консульства. У входа в небольшой музей, посвященный Харрису и расположенный рядом с Гёкусэндзи, выставлен любопытный барельеф с изображением коровы. На табличке указано, что именно здесь и берет свое начало производство молока в Японии.

Впервые Харрис направился в Гёкусэндзи спустя несколько дней после прибытия к берегам Японии на корабле «Сан-Хасинто». Он намеревался посетить могилы похороненных здесь четырех американцев, членов экспедиции Перри. О том маленьком кладбище, спрятанном среди деревьев, нам известно благодаря литографиям Вильгельма Гейне: ему было поручено документировать миссию Перри в Японии. Литографии тогда предпочитали дагеротипам, для которых требовалось слишком длительное время экспозиции. На одной из его работ, за могилами, виден залив со стройными черными кораблями на якоре. Другая же литография, выставленная в музее, посвященном Харрису, иллюстрирует интерьер общественных бань, считавшихся одной из главных достопримечательностей Симоды. Вот как пишет об этом Норио Такэока: «В Симоде, в районе, который тогда назывался Харамати, в то время существовали общественные бани смешанного типа – для женщин и мужчин. Они всегда были переполнены. На втором этаже – там, где посетители раздевались, были обустроены также комнаты для отдыха и приятного времяпрепровождения. Бани в Харамати можно назвать местом социальных связей: здесь говорили о делах, договаривались о любовных свиданиях, обменивались сплетнями. <…> …в действительности же очарование Симоды зависело от сакэ, от потраченных денег, от присутствия девушек, и, несомненно, свой особенный вклад вносили те смешанные бани».

Сразу после описания бань Такэока представляет одного из персонажей – Хендрика Конрада Хёскена. Он был переводчиком Харриса, незаменимым для консула помощником как в самых обыденных житейских вопросах, так и в дипломатических переговорах, а следовательно, являлся во многом ключевой фигурой этой истории. Про Хёскена стоит знать главное: во-первых, он голландец, и с японцами, привыкшими отождествлять иностранцев именно с выходцами из Нидерландов, он говорил на своем родном языке, в то время как с Харрисом общался по-английски и на английском же получал от него инструкции; таким образом, его работа заключалась в двойном переводе. Во-вторых, он был столь же юн и движим страстями, сколь его работодатель воздержан и немолод.

Рассказывают, что Хёскен, прибыв в Симоду, довольно скоро обнаружил те бани и каждый вечер тайком ходил туда из Гёкусэндзи, чтобы поразглядывать женщин; а однажды он едва сумел избежать погони разъяренных рыбаков.

На изображении Хайне мы видим вместе многих обнаженных мужчин и женщин; однако сама купальня отсутствует. Зал скорее походит на пространство, где люди раздевались, демонстрируя тела. Закрадывается предположение, как писал Акира Накано, автор книги «С какого времени мы начали стыдиться обнаженного тела?» (Hadaka wa itsu kara hazukashiku natta ka), что Хайне совершил ошибку, спутав лупанар с «настоящими» общественными банями.

Что же до Харриса, то, помимо посещения кладбища, у его была и другая причина для поездки в Гёкусэндзи: осмотреть место, которое старшины Симоды предназначили под его резиденцию. Гёкусэндзи – храм, основанный школой Сингон, а затем перешедший к дзэнской школе Сото, с момента прибытия в город Перри несколько преобразился, превратившись в нечто вроде гостевого дома для иностранцев. Местные власти считали его идеальной локацией для гостей, поскольку он располагался близ порта, но уже в деревне Какисаки, а значит, вдали от суетного центра Симоды. Харрис счел Гёкусэндзи достаточно удобным и чистым, защищенным от холодных океанских ветров – словом, размещением он оказался доволен, во всяком случае, здесь было определенно лучше, чем в другом храме – Рёсэндзи, где Перри прежде советовал ему поселиться. Однако же этот храм был будто открыт всем ветрам, и после шторма, казалось, от него ничего не останется.

Причины, по которым Харрис выбрал Окити, являются важной деталью ее истории, и подтверждают гипотезу – к слову, единственную основанную на реальных документах, а не на последующих домыслах – о том, что консул очень беспокоился о своем слабом здоровье и что весной 1857 года, изнуренный диетой, которая вызвала у него серьезные желудочные расстройства, он запросил «сиделку». Настоящую сиделку, а не проститутку под прикрытием. Ранее он уже выписывал двух помощников по хозяйству. Однако на этот раз дело осложнилось по двум причинам: с одной стороны, японские чиновники не имели четкого представления о том, что такое сиделка, и уж тем более о том, что ей положено делать; с другой стороны, Хёйскен, который передал им просьбу Харриса, сам был увлечен идеей заполучить в дом молодую женщину, более того, он считал уместным вести разговор о двух девушках: одна – для его начальника, другая – для него самого. И его цель уж точно была не в том, чтобы вылечить себе язву желудка. Вполне возможно, что он изложил просьбу как минимум двусмысленно, выходя за рамки пожеланий Харриса.

Однако другие детали указывают на обратное. Действительно, непонятно, почему консул позволил-таки Хёйскену также иметь в своем распоряжении женщину. Согласно некоторым источникам, ею могла быть даже сестра Окити. Кроме того, в этом контексте нельзя не упомянуть и дневник, который Харрис скрупулезно вел на протяжении всего пребывания в Японии, справедливо полагая, что его записи станут документом исторической важности. Он фиксировал все события – и значимые, и проходные, – как раз чтобы передать предполагаемым читателям, насколько непростой была его миссия, какие жертвы он принес ради достижения цели. Однако консул ни разу не упомянул ни Окити, ни даже самой просьбы предоставить сиделку. Очевидно, присутствие под его крышей молодой девушки казалось темой, которую лучше было держать подальше от этой великой Истории с большой буквы, творцом которой он себя считал.

Из японских официальных источников мы также знаем, что Окити получила единовременный гонорар в 25 рё и обещание (которое, впрочем, не сдержали) ежемесячных выплат в 10 рё как минимум в течение года. Таким образом, выходило 120 рё: по сравнению с годовым жалованьем в 8/9 рё, оговоренным для двух уже нанятых людей, эти деньги представляли собой баснословную сумму. Проще говоря, то было предложение, от которого, по классике, невозможно отказаться. Но все же очевидно, что такое вознаграждение подразумевало полную доступность. И если уж японские переговорщики выбрали самую красивую девушку в городе, известную своим изяществом в искусствах, присущих гейшам, у них, должно быть, имелись на то веские причины.

Из самых романтичных рассказов, напротив, явствует, что выбор сделал сам Харрис: якобы он увидел Окити на улице, когда та с подругой направлялась в общественные бани, и был поражен ее красотой. Проще говоря, в данном случае перед нами – влюбленный консул и новая сюжетная линия, каких и без того в этой истории немало. Как бы то ни было, Окити поначалу отказывалась идти к нему; она понимала, что люди станут злословить о ней, но, что важнее всего, у нее уже был жених – Цурумацу. Он работал плотником: профессия серьезная, способная обеспечить семье достойное будущее.

И вот именно в этот момент на сцене появился Синдзиро Иса – важнейший из трех высокопоставленных японских чиновников, которые присутствовали в Симоде после прибытия американского консула. Впрочем, точнее будет сказать, что на историческую сцену этой трагедии его вывел Сюнсуй Мурамацу – врач с тягой к историческим исследованиям, к тому же начинающий романист. Он прибыл в Симоду уже после смерти Окити, но в то время, когда все еще относительно легко было найти документы и очевидцев. В конце концов Мурамацу поделился своими изыскания в многочисленных статьях, опубликованных начиная с 1924 года в журнале «Курофунэ» («Черные корабли»); статьи же эти легли в основу романа Дзюития Гисабуро «Окити-чужестранка» (Tōjin Okichi), опубликованного в 1929 году. Из этого текста и родился миф о Баттерфляй из Симоды.