Странно, а может, и, напротив, закономерно, что миф об Окити, которую называют Баттерфляй из Симоды, родился и невероятно быстро укоренился в Японии в конце двадцатых годов прошлого века, то есть тогда, когда другая Баттерфляй – из Нагасаки, уже стала для западных людей символом утонченной Японии, эдаким изобретением ориентализма, а для жителей архипелага – представлением о самих себе, которое нужно либо принять, либо оспорить, но в любом случае с которым необходимо считаться. Однако же, по меньшей мере уместным будет предположить, что Окити, чье имя связано с Таунсендом Харрисом, создателем договора, открывшего Страну восходящего солнца для торговли с остальным миром, являет собой своего рода «аутентичную», эндогенную интерпретацию образа гейши. Впрочем, ни истории, ни политике до этого образа не было никакого дела, но вот литература не смогла пройти мимо. Еще бы! Ведь главная героиня дарила подлинные чувства, возникающие от единства и противостояния цивилизаций, от не менее драматичных отношений мужчины и женщины.

А все же литература в этом контексте не достигла вершин художественности, хотя и среди множества авторов, которые обращались к истории Окити, были писатели, добившиеся немалого успеха, к примеру Гисабуро Дзюития. Впрочем, то же самое можно сказать и о текстах, вдохновивших Пуччини и ставших основой для его музыки – подлинной и единственной причины такой популярности Баттерфляй. Но, как бы то ни было, история эта, пересказанная литераторами, неизменно проникает в коллективное воображение, всякий раз вызывая эмоции – положительные ли, отрицательные – зависит от точки зрения. Так Окити стала романтической героиней в широком смысле, с некоторыми чертами декадентства и патриотизма. Она будто бы разделила судьбу с сентиментальными, надрывными песнями, столь любимыми японцами. Среди прочих особенно выделяется популярная в девяностые годы песня «Повесть о чужестранке – Песня распутницы» (Tōjin monogatari – Rashamen no uta) в исполнении поп-рок-группы Southern All Stars. Уже в самом названии она содержит два ключевых слова, определяющих жизненную историю нашей героини. Тодзин можно перевести как «чужестранка» (хотя в буквальном значении – «китаянка»), а расямэн – «шлюха» или, более нейтрально, но все равно с явным уничижительным подтекстом – «временная жена» на условиях найма, то есть женщина, которая отдается иностранцам, иногда на основании официального «срочного» контракта. Такой обычай был весьма распространен в портах, посещаемых западными моряками в последние десятилетия девятнадцатого века, и на так называемый «договор», или «контракт», нередко соглашались простые девушки из бедных семей, а вовсе не профессиональные проститутки.

Драма Окити – это история недопониманий, предрассудков и клеветы, опутавших как само явление «временной жены», так и конкретно ее историю – отношения с американским консулом (а, кстати, была ли она и в самом деле его любовницей?). Драма Окити – в непроясненности обстоятельств ее союза с американцем: с чего он начался, какие у него подлинные цели? Все же каждая из сторон хранила их в тайне. Правомерно ли Окити заслужила презрение японцев? За что они назвали ее пособницей врага? Достоверно можно сказать лишь то, что Окити – со всеми ее недостатками и слабостями – просто жертва. Но раз есть жертва, значит, есть и палач. Да, вершителей судеб в этой истории немало, и каждый из них прячется за моралью, за громкими словами: Таунсенд Харрис, его голландский переводчик, японские власти как низшего, так и высшего уровня и, прежде всего, простые люди – жители Симоды и пригорода Какисаки, где и жила Окити, – люди, движимые завистью, готовые осуждать – без жалости, без желания понять другого.

Текст песни Southern All Stars – может, с излишней прямотой и не без доли иронии – воплощает всю трагедию этой несчастной девушки:

Не только песни, но и многочисленные фильмы посвящены Окити, начиная с работы одного из мастеров японского кинематографа, Кэндзи Мидзогути: в 1930 году он создал немую ленту, от которой ныне сохранился лишь фрагмент в несколько минут, где несчастная героиня танцует, являя в движениях все свое отчаяние. На заднем плане – явно картонные, стилизованные море и парусник, доминирующий в кадре. Несколько лет спустя маэстро Косаку Ямада, более известный как автор детской песенки «Красная стрекоза» (Akatombo), популярной и по сей день, поместил Окити в центр первой оперы западного образца, сочиненной в Японии. Название ее, признаться, не отличается оригинальностью, однако же оно отсылает зрителя к первым американским фрегатам, прибывшим в Японию, – «Черные корабли» (Kurofune). Запад же, напротив, не сказать чтобы заинтересовался этой историей. Единственное исключение – голливудский фильм 1958 года «Варвар и гейша», снятый Джоном Хьюстоном с Джоном Уэйном в главной роли. Однако же в этой ленте сам смысл истории был перевернут с ног на голову, на экране словно бы возрождались стереотипы усопшего ориентализма, начиная с убеждения, что красивая, милая девушка непременно является гейшей. А Харрис превращается в отважного ковбоя, который к тому же спасает Симоду от эпидемии холеры. Окити же, бесконечно влюбленная в американского консула, по его возвращении на родину удаляется в монастырь, подобно аристократке периода Хэйан. И это тоже уже не та Окити. Но искажение было преднамеренным: во-первых, использование клише зачастую гарантирует успех у широкой публики; во-вторых, такая модификация истории имела конкретную пропагандистскую политическую цель – показать лучшую и даже очаровательную сторону Японии, ставшей незаменимым союзником Соединенных Штатов в борьбе против коммунизма. Та же цель, годом ранее, породила и «Сайонару» – еще один чрезвычайно популярный голливудский фильм, действие которого происходит в Японии.

Совершенно иное произведение – и по характеру, и по исполнению, и по амбициям, однако же сходное в вольности интерпретации – незавершенная драма Бертольта Брехта «Юдифь из Симоды»*. Немецкого драматурга вдохновляли дальневосточные пейзажи и сюжеты: среди прочего он адаптировал их для своих политико-дидактических целей. Возможно, столкнувшись со слишком путаными сведениями о настоящей Окити, Брехт сделал из нее Юдифь, хотя сходство между двумя женщинами весьма невелико. Впрочем, оно лишь подтверждает то, что Окити – храбрая, но не мстительная – до корней волос – японка. Ее образ словно бы не впускает в себя никакие иные культуры. И, что важнее всего, его нельзя вырвать из его исторического контекста – периода конца изоляции архипелага и окончательного распада феодализма.

Речь идет о радикальных и болезненных изменениях, навязанных извне. Однако не стоит забывать, что те изменения были одновременно и желанными: нигде, кроме Симоды, эта историческая амбивалентность не ощутима столь явно. С этим городом связано не только имя девушки, которую приход черных кораблей довел до гибели, но и имена Рёмы Сакамото – одного из сторонников реставрации Мэйдзи, и Сёина Ёсиды: он невероятным образом вдохновился прибытием иностранцев, полагая, что они несут с собой прогресс, и попытался добраться до американской флотилии коммодора Мэттью Перри, но, будучи отвергнутым, был арестован полицией сёгуна за нарушение закона, запрещавшего кому бы то ни было выезжать за границу. Двое проигравших героев, горячо любимых в Японии, чьи драматичные истории то и дело появляются в кино или на сцене. И потому неудивительно, что в Симоде сегодня вспоминают о них вместе с Окити. Что же до флотилии Перри, то на черный корабль, вернее на его копию, можно взглянуть и сегодня. Он служит своего рода «приманкой для туристов», готовый в любой момент отчалить в небольшое путешествие по заливу. И тогда с корабля отлично видно, как город робко выглядывает из‑за зеленых холмов, словно желая спрятаться от тех, кто прибывает с моря – будь то нежеланные гости или холодные восточные ветра.

Судно, на которое мы обратили внимание, прогуливаясь по набережной, конечно, не из той флотилии, что прибыла без приглашения в 1854 году, изменив историю Японии. Казалось бы, степень достоверности этой реплики должна быть довольно низкой. Судя по картинам и затемненным дагеротипам, флот Перри состоял из изящных, искусно сконструированных парусников с достаточным водоизмещением, чтобы противостоять океанским волнам. Тот же корабль, который встречает туристов у причала, напоминает по своей длине скорее каравеллу Христофора Колумба. Блестящий на солнце черный корпус скрывает за панорамными иллюминаторами интерьер из начищенного пластика, достойный вапоретто, рассекающего воды Джудекки. Но все же на борту красуется сложное слово – «Саскеханна». Так назывался фрегат Перри. Стоит отдать должное: все три мачты на месте и, поскольку «Саскеханна» был паровым фрегатом (паруса дополнялись паровой тягой, соединяя старый и новый способы мореплавания), на нем есть и большое боковое колесо, как у первых пароходов на Миссисипи, – именно так двигались первые пароходы.

Пройдет немного времени, как большие колеса будут заменены винтами; более того, как раз первым американским океанским судном, приводимым в движение винтом, стал «Сан-Хасинто», тот самый, что доставил Харриса в Симоду. Но, поскольку «Сан-Хасинто» был первым и требовал усовершенствований, на выполнение своей миссии он затратил куда больше времени, чем предполагалось.

А вот пушек в реплике «Саскеханны» мы не увидели. Между тем они были неотъемлемой частью фрегата. Без них ни Перри не убедил бы бакуфу сдаться, ни японцы ни за что бы столь быстро не поверили в технологическое превосходство Запада. Кажется, будто решение убрать их на этой модели черного корабля связано не столько с оплошностью (в конце концов, кто будет строго следовать описанию оригинала при создании реплики для развлечения туристов), сколько с политико-идеологической конъюнктурой, которая без всяких угрызений совести готова сжечь целые страницы истории, такие как «дипломатия канонерок» и последовавшее за ней, пусть и временное, подчинение Японии.

Уже семьдесят с лишним лет Соединенные Штаты для Японии – друг и союзник, бесспорный и незаменимый. Этот нарратив особенным образом и, возможно, громче всего звучит именно в Симоде. В конечном счете и Перри со своими пушками, и Харрис со своими дипломатическими уловками будто бы освобождаются от любых негативных коннотаций и становятся пионерами светлых отношений, основанных на прогрессе и диалоге между столь разными цивилизациями. Как ни крути, а те неравноправные договоры, которые под давлением Запада подписывала Япония, все же назывались «договорами о мире и дружбе».

Итак, никаких пушек. Но, стоит отметить, в новой модели есть дымовая труба. Это важная деталь, потому что труба настоящего фрегата «Саскеханна» извергала в небо черный дым, вызывая изумление у японцев, которые – как говорят – никогда не видели ничего подобного. Изумление и, возможно, страх. Именно из‑за этого дыма, а не из‑за цвета корпуса местные жители окрестили американские корабли «черными». Дым поднимался из множества труб морской эскадры и потому казался угрожающим и обладал даже силой военного давления. Однако в подобной демонстрации силы не было никакой нужды, если корабли прибывали «с миром», как, например, «Сан-Хасинто», на котором без сопровождения флота в 1856 году причалил к берегу Симоды первый американский консул в Японии Таунсенд Харрис.

Но и его мирное судно тоже было для японцев курофунэ. Именно черные корабли стали своеобразным связующим звеном между Баттерфляй-Окити и чужестранцем, пришедшим с моря, стали настоящим символом, который нередко можно встретить в кино, на афишах, картинах, на самом видном месте в доме или же в тайном уголке, скрытом за сёдзи. В некотором смысле черные корабли имеют такое же эмоциональное значение для Окити, как тонкая ниточка дыма – для Чио-Чио-сан. Впрочем, и противопоставление здесь очевидно: в одном случае это конкретный образ корабля, непосредственно связанного с историей, в другом же дым – нечто неуловимое, зыбкое, абстрактное.

Разница прослеживается и в самом посыле истории, и в мотивации героев. В нашем случае неважно, что девушка по имени Окити – реальный персонаж и в самом деле жила в Симоде, а героиня Пуччини – плод вымысла; в конце концов, среди жителей Нагасаки вполне могла быть и некая Отё, которая решилась стать временной женой американского морского офицера. Решающий аспект в том, что первая из них появляется как символическая фигура определенной эпохи и состояния подчиненности, она словно бы рождается из японского мироощущения, из потребности – сначала узкого круга писателей и художников, а затем и всех вообще японцев – осмыслить, понять и преодолеть тот период. Вторая же является порождением отчасти чрезмерного, доведенного до пароксизма, интереса к ориентализму на Западе. Ее образ воплощает и олицетворяет не реальность, а намеренную, осознанную ее фальсификацию. Вот и получается, что Чио-Чио-сан проживает свою трагедию линейно, без лишних сомнений и раздумий, что, впрочем, и трогает людей – сразу и наверняка. Окити же, напротив, противоречивая и сложная личность. Помимо нескольких неизменных и общих с историей Чио-Чио-сан элементов – ее связи с иностранцем (впрочем, требующей доказательств) и ее трагической гибели, – все, что касается ее образа, спорно, все можно интерпретировать по-разному, обвиняя ее или восхваляя – в зависимости от избранного нарратива.