Вину консистория Оломоуца следовало признать открыто. Но виноваты были и все те, кто, обладая духовной властью, намеренно разжигал страх, чтобы усилить свое влияние на невежественный народ. Мария Терезия не имела к этому никакого отношения, ведь местные власти – светские или церковные – никогда не запрашивали разрешений у Вены. По крайней мере, так утверждал ван Свитен. Хотя это было правдой лишь отчасти. Ведь нельзя забывать, что супругом императрицы был Франц I Стефан, соправитель Священной Римской империи – тот самый Франц Стефан, который еще в бытность герцогом Лотарингии, Бара и Тешена пытался решить проблемы общественного порядка, связанные с посмертной магией. А его дядя, епископ Оломоуца Карл Иосиф Лотарингский, еще раньше поручил Шерцу написать трактат на эту тему. Трудно поверить, что при дворе об этом никогда не слышали.

Но приближался праздник воскресения. Пасха 1755 года, которая должна была ознаменовать духовное обновление, возрождение природы, как было еще до христианства, когда в это время года, вероятно, чествовали германскую богиню весны и перерождения Эостру (или Остару), от чьего имени произошли немецкое Ostern и английское Easter162. Весенний праздник, в котором яйца по всей Европе становились символом возрождения163. Яйца били друг о друга, веря в их защитную силу, оставляли их на могилах164. Иной раз их использовали в ритуалах против восставших мертвецов165. После долгой зимы, начавшейся с событий 1731 года, императрица наконец увидела на горизонте солнце и поверила, что свет его в конце концов развеет тревоги, ночные ужасы и суеверия. С нее хватило этого кровавого Рождества в Медведже и всех последовавших за ним беспорядков. И тогда она поклялась себе, что Пасха 1755 года будет иной. Что могилы вампиров останутся закрытыми. Потому что, лишь вернув этих самозванцев под землю, можно было явить миру Того единственного, кто воистину воскрес.

Решения об эксгумациях, принятые в отдаленных уголках Габсбургской монархии, называли не иначе как произволом: «Где законы, допускающие подобное?» – негодовал ван Свитен, вероятно выражая общую позицию двора166. Действительно, XVIII век становился эпохой, когда локальные обычаи решительно искоренялись, уступая место современной правовой системе. Все шло к тому, что центр наконец подчинит себе периферию167. И весна, идущая из столицы, растопит зиму на окраинах империи.

Опираясь на «Заметки о вампиризме» ван Свитена, Мария Терезия создала свое «пасхальное яйцо» – указ от 1 марта 1755 года. В нем, предвосхищая то, что в конце века во Франции назовут «мнимыми преступлениями», она выражала сомнение в видениях, «порождаемых снами и воображением». Конечно, Мария Терезия не могла утверждать, что подобные события в принципе невозможны, но кое-что все же было в ее власти – отнять у Церкви полномочия в расследовании случаев посмертной магии, а также «явлений духов, колдовства, эксгумации или <…> мнимой одержимости», передав подобные дела светским властям, которые должны были проводить проверки при участии «разумного и сведущего медика»168. Настоящего physicus – то есть университетского ученого, а не простого цирюльника-«хирурга». Выходит, что медицинская наука, изначально породившая неверное толкование событий, с которого и началась вся эта история с вампирами, более двадцати лет «мутила воду». И вот теперь она провозглашалась источником истины.

По сути, императорский указ оправдывал и восхвалял «колониальный» подход, чьим детищем стала та самая военная медицина, подозревающая всех и вся. С этой точки зрения нельзя не согласиться с Ником Грумом: «Геополитика была как причиной, так и решением проблемы»169. Таким образом, проекты Дунайского Просвещения воплощались в жизнь в соответствии с принципами камерализма – руками военных и бюрократов, ставших незримыми героями той эпохи170. Некоторые историки говорили даже о секуляризации, но замысел Марии Терезии был куда сложнее, а ее отношения с Римом – куда запутаннее171. Монархия, с одной стороны, лишала местные религиозные власти полномочий, а с другой – в силу союза трона и алтаря – отправляла в те же самые земли иезуитов, которым предписывалось ночевать в «домах с привидениями», доказывая, что бояться нечего, и проводить пастырскую работу по искоренению суеверий172.

Указ, подкрепленный санкциями против священников, ответственных за всплеск истерии на северо-востоке, сработал173. И «фабрика вампиров» рухнула в одночасье. В 1766 году решительный настрой против мракобесия дополнил императорско-королевский закон об искоренении суеверий. Включив в себя текст указа 1755 года (хотя и без прямого упоминания вампиров или посмертной магии), новый закон фактически положил конец эпохе охоты на ведьм в землях Габсбургской монархии. Кто знает, были ли ведьмы благодарны вампирам за то, что те ускорили принятие нового закона?174 Австрия, отстававшая в этом вопросе от прочих стран Западной Европы, выправила свое положение. Пруссия больше не могла называть эту страну оплотом мракобесия.

Указ завершался словами: «А потому в каждом отдельном случае Нам должно быть доложено». Габор Кланицай назвал это «ранним проявлением так называемого просвещенного абсолютизма»: решения изымались из рук епископов удаленных епархий и сосредоточивались в центре – Вене175. Закон четко гласил: если вы столкнулись со странными явлениями, расследование должно вестись гражданскими властями при поддержке медиков. И в любом случае – документы направляются ко двору. А там уж никакому вампиру не хватило бы смелости раздвинуть тяжелые парчовые занавеси и потревожить ночной покой Марии Терезии176.