Он уже положил конец Восточной Римской империи. А теперь, с явным удовлетворением, Мехмед II созерцал голову воеводы Влада III Дракулы, с которого, по турецкому обычаю, «сняли скальп» – кожу лица и волосистую часть головы, набив ее соломой для наглядного подтверждения смерти. А еще для того, чтобы этот ценный трофей удобнее было водрузить на пику для позорного шествия или оставить болтаться на внешних стенах султанского дворца. Шел 1477 год, и султан мог быть уверен: этот упрямый защитник христианской веры больше не вернется, больше не станет сеять ужас среди османских войск и пытаться остановить их продвижение в Восточной Европе1.

Мусульманские войска на какое-то время почувствовали себя непобедимыми. Зато тревога все никак не утихала среди других общин – в частности, христианских, ведь в своей жестокости Влад не щадил никого – ни христиан, ни мусульман, подвергая и тех и других одинаково ужасным казням, которые принесли ему столь мрачную славу. Эти пытки будут потом навязчиво вспоминаться – сначала в рукописных текстах, а затем и в печатных каталогах его злодеяний, опубликованных спустя чуть больше десятилетия после смерти воеводы. Трудно сказать, делалось ли это лишь для политической damnatio memoriae* или же чтобы поразить читателей списком экзотических «ужасов», от которых кровь стынет в жилах2.

В тот период брошюра под названием «История воеводы Дракулы» переиздавалась бесчисленное количество раз – вплоть до версии 1500 года, напечатанной в Страсбурге и снабженной гравюрой, которая лучше тысячи слов воссоздала образ кровавого маньяка. На ней невозмутимый Влад сидит за накрытым столом3. Немного поодаль его подручный, взяв на себя роль мясника, топором расчленяет тела несчастных. Руки, ноги, головы, туловища разбросаны по земле. А из котла, стоящего на огне, выглядывает чье-то лицо. На заднем плане – город и лес кольев, на которые насажены мужчины и женщины и даже – судя по тонзуре – священник.

Сцена, вероятно, изображает расправу над саксонскими общинами Трансильвании, которые поддержали Дана III: на Пасху 1460 года он осмелился выступить против Влада и был разгромлен. Сразу после этого события в Брашове заговорили о том, что воевода вскоре отомстит за оскорбление. И потому ко двору отправили делегацию из пятидесяти пяти человек, которые должны были умолять о мире.

Но Влад был не из тех, кого легко умилостивить. Чтобы мятежные общины оцепенели от страха, он задержал посланников на пять недель, приказав вбить колья перед их жилищем. Они решили, что воевода посадит их на кол. О, как они трепетали! А затем, должно быть, Влад дал волю своей жестокости:

Он выступил со всем своим войском и направился в Бурценланд. Рано утром он достиг деревень, подступил к замкам и городам, уничтожая все на своем пути, сжигая урожаи и запасы. Из Кронштадта (Брашова) он вывел к часовне Святого Иакова всех, кого захватил, предварительно спалив предместья. А на рассвете посадил пленников на колья у часовни. Среди них были и женщины, и дети, и юноши, и старики. После он уселся за стол – прямо перед ними, и это доставило ему великое удовольствие4.

То была настоящая бойня. Иные источники сообщают о двухстах жертвах, уточняя, что «столом» служил вырванный главный алтарь часовни5. Что ж, возможно. Казнь через посажение на кол – ужасная пытка, известная еще со времен ассирийцев и применявшаяся во многих обществах. Но ко времени властвования жестокого воеводы ее уже «усовершенствовали»: вместо заостренных кольев, убивавших быстро, стали использовать закругленные, иногда смазанные жиром, чтобы продлить агонию. Как отмечает Матей Кэзаку, посвятивший воеводе фундаментальное исследование, «кол, введенный через прямую кишку, под тяжестью тела жертвы проделывал путь, не задевая жизненно важных органов, и выходил через рот, не вызывая мгновенной смерти. Несчастный, выставленный таким образом, умирал от жажды через два-три дня; глаза его клевали вороны, но все же он пребывал в сознании»6. Чем-то напоминает распятие.

Одними колами Влад не ограничивался. Прозвище Цепеш (Колосажатель) закрепилось за ним уже после смерти. Согласно «Истории воеводы Дракулы», он также заставлял своих жертв есть плоть их родственников (отсюда и фигура солдата-мясника-повара на гравюре), не гнушался четвертовать, варить или сжигать заживо.

Трудно отделить миф от реальности. Вопрос в том, сложился бы столь яркий образ дьявольского правителя без распространения печатного слова, да еще и в германских землях, или нет? Ведь саксонцы даже не были его главными жертвами7. Говорили, например, что он уничтожил двадцать пять тысяч турок. Но цифры всегда сомнительны. Одно точно: к вампиризму Влад не имел никакого отношения. Хотя, по некоторым данным, в том же Брашове он собирал кровь жертв в блюдо перед собой и даже макал в нее хлеб8. Но чтобы считаться настоящим вампиром, нужно куда больше.

Влад был «просто» тираном. Без малейших угрызений совести. Как многие, увы, и до, и после него. Историки забыли бы о нем, если бы не румыны, которые впоследствии включили его в пантеон национальных героев. Также воевода бы не тревожил умы подданных ее величества королевы Виктории, если бы не фантазия Брэма Стокера. Слабый здоровьем, он провел часть детства в постели, грезя странными образами, и в итоге задумал написать роман, главный герой которого изначально должен был называться «Граф Вампир».

Лето 1890 года в Уитби (Йоркшир) выдалось дождливым, и Стокер, отдыхая здесь с супругой Флоренс и сыном Ноэлем, допоздна засиживался в местной библиотеке. Там он наткнулся на «Отчет о княжествах Валахии и Молдавии», где прочел: «Дракула на валашском означает „дьявол“. Валахи в ту эпоху, да и сейчас, дают это прозвище всем, кто выделяется храбростью, жестокостью или особенной хитростью»9. Брэм Стокер был потрясен.

Происхождение имени Дракула до сих пор обсуждается. Возможно, оно связано с членством его отца, Влада II Дракула, в Ордене Дракона (Societas Draconistarum). Можно предположить, что в этой лексеме наблюдается слияние латинского draco («дракон») с румынским drac («дьявол»). Dracul – это то же слово с добавлением определенного артикля, а Dracula (Drăculea) можно интерпретировать как «сын дьявола». Или, по другой версии, «дьявольский человек». Как бы то ни было, это имя очаровало писателя, и он отказался от «Графа Вампира», воскресив его как «Графа Дракулу». В 1897 году ирландец, вдохновленный мрачной экзотикой, создал роман о стране, в которой никогда и не был.

Что касается Влада, ему, наверное, было нелегко превратиться из полководца в охотника за юбками, скитающегося по всей Европе в поисках крови. Напомним, однако, что румынская культура XV века и вовсе не знала вампиров в их современном понимании. Мертвецы той эпохи «высасывали» жизненные силы на расстоянии, но Брэм Стокер научил своего героя вонзать клыки в шею беспомощным жертвам: «Делай так, и никак иначе!» И Дракула, кажется, быстро освоился.

Дракула не был первым литературным вампиром10. Его предшественники, например Гяур лорда Байрона или Вампир Джона Полидори, возвращались после смерти в облике греков, турок или развратных английских лордов. Но именно Дракула сделал Трансильванию центром зловещей магии в глазах западных читателей и оформил канонический образ вампира. Еще больше этот образ укоренился благодаря экранизациям: первой из них стал экспрессионистский фильм Фридриха Вильгельма Мурнау со звучным названием «Носферату» (1922). Однако он оказался, пожалуй, слишком мрачным для массовой культуры (к тому же был запрещен из‑за суда с вдовой Стокера). Особенного успеха в канонизации образа Вампира добился Тод Браунинг в версии 1931 года. Образ, созданный Белой Лугоши, стал поистине культовым: актер во фраке, не зная английского, объяснялся исключительно выразительными взглядами.

С тех пор прошло почти столетие. Вампиры пережили бесчисленные переосмысления в литературе, кино, сериалах. Посыпав голову пеплом, они наконец признали внутренний конфликт, порожденный в них необходимостью быть по своей природе палачами, лишающими жизни тех, чья единственная вина – молодость и цветущий вид. «Так вы хотите, чтобы я рассказал вам историю моей жизни?» – спрашивает вампир Луи, которого играет Брэд Питт в экранизации 1994 года, снятой Нилом Джорданом по роману Энн Райс «Интервью с вампиром»11. Эти бледнокожие персонажи, пришедшие из мира мертвых, заговорили, рассказывая о себе от первого лица и демонстрируя красноречие, достойное «многословных философов, проводящих большую часть вечности в размышлениях о природе добра и зла»12.

Испытывая невиданное удовольствие оттого, что их рот «занят словами», они наконец освободили его от крови13. И сделали смелый выбор. Как, например, Эдвард Каллен из саги «Сумерки» – вампир-вегетарианец, который воздерживается от употребления крови ради возлюбленной Беллы Свон. Однако та в итоге все же пожертвует собой и сама станет вампиром. Казалось бы, вот она, любовь! Но персонаж Стефани Майер вызвал недовольство: Беллу обвинили в воплощении патриархального стереотипа жены, бросающей свой мир ради того, чтобы следовать за мужем14.

Безусловно, некоторые сериалы, а потом и видео на стриминговых платформах позволили вампирам обрести всю полноту и сложность человеческой природы, которая, казалось, была утрачена в их ранних образах. Они научились быть разными, научились любви в своем мире ненависти и обиды. Как, например, Спайк из сериала «Баффи – истребительница вампиров», который в финале почти по-христиански спасает мир15. Или вот еще герои сериала «Настоящая кровь», живущие в обществе, где благодаря изобретению «синтетической крови» им больше не нужно опустошать вены живых. Отныне вампиры могут выйти из тени и требовать своих прав, «подобно преследуемому меньшинству, как, например, ЛГБТ-сообщество»*, 16. Каминг-аут против любых навязанных рамок. Даже «coming out of the coffin» – выход из гроба – воспринимается как своеобразный протест, как повод пройтись парадом, размахивая своими кроваво-красными флагами.

Время прошло, и вампиры сбросили поношенные фраки и черные плащи. И даже спрятали клыки, как карнавальные вставные челюсти. Проще говоря, отныне они неотличимы от простых смертных. Что, конечно, добавляет нарративу тревожности: любой в середине истории может неожиданно оказаться одним из них. Оно и понятно: угроза пугает сильнее, если ее нельзя распознать с самого начала: выходит, потенциально каждый человек может оказаться монстром17. Но в этом же и спасительный посыл новых вампиров: мы все – маленькие чудовища, как сказала бы Леди Гага. Осознание этого сходства стирает границы между «ними» и «нами». В эпоху неопределенности и невероятных антропологических вызовов оно заставляет задуматься о глубинной сути нашей идентичности18.

Мы раз и навсегда перестали сочувствовать ван Хельсингу с его ясеневыми кольями – вот уж поистине «владианское» наследие. Зато теперь мы слышим голоса вампиров: может, если бы веками они не защищали от нас свои сердца, мы бы услышали их слова гораздо раньше. И гораздо раньше они бы поведали нам свою историю. Как сделали в том числе и в этой книге. Не для того, чтобы похвастаться подвигами, – им это не нужно. А чтобы поговорить о нас с вами. Да, о нас, которые их создали. Чтобы показать нам хрупкость и темную сторону нашего бытия. Чтобы мы осознали наконец свою способность – намеренно или нет – порождать монстров, воплощающих наши тревоги и страхи.

Они наконец раскрыли тайну – ту, о которой мы всегда догадывались, но никогда бы не осмелились признать: вампиры – это мы. Если вдуматься, никто из нас не избежит «вампиризации», потому что вампир – это тот, в ком видят «другого», «чужого», кого представляют иначе, чем он сам о себе думает. И каждый из нас рано или поздно с этим сталкивается. Нередко окружающие приписывают нам черты, в которых мы не узнаем самих себя. Мы словно древние вулколаки в современном мире, чьи цифровые двойники материализуются в интернете, который использует их, использует наши «вторые души», чтобы узнать о нас то, чего мы и сами не знаем, чтобы переиначить нас, возвеличить или, откопав нечто страшное на кладбище прошлого, осудить и уничтожить. В новом мире, сотканном из битов, мы – лишь призрачные сущности, управляемые алгоритмами, которые и решают, святые мы или вампиры19.

Все остальное – фантастическая теология. Она всегда существовала, взращивая богословие церквей и университетов. И, к неудовольствию иных благочестивых господ, часто сливалась с ним в единый нарратив. Как сказал Борхес, «философия и теология – два жанра фантастической литературы. Два великолепных жанра»20. И в последнее время они активно развиваются в телесериалах, интернете, медийном пространстве21. В этом безумном мире, где все возможно. Где парадокс и китч способны достигать высот истинного прозрения:

– Понятия не имею, кто такой Лазарь, но точно уж не первый вампир. Все знают, что первым был Дракула.

– Да это из Библии, идиот. Иисус воскресил Лазаря.

– Так, значит, Иисус создал первого вампира? А может, он сам и был первым… вампиром? Он же воскрес. И сказал: «Пейте мою кровь, она даст вам силу!»

– Иисус такого не говорил.