Тексты XI–XII веков предстают как удивительные культурные палимпсесты, чьи наслоения отражают многообразие верований и практик, восходящих к разным эпохам. Конечно, многое зависело от контекста, в котором эти рассказы бытовали, и от аудитории, для которой они предназначались. Однако не менее важен и подход самих хронистов: некоторые из них, кажется, разделяли удивительно «современное» представление о восставших из мертвых и методах борьбы с ними, предвосхищая классическую эпоху вампиризма. Среди них августинец Вильям Ньюбургский, автор знаменитой «Истории Англии», созданной на закате XII века.

Нас интересуют четыре описанных им случая: рассмотрим первые три, а затем сосредоточимся на последнем. Итак, первая история рассказывает о покойном мужчине, который в ночь после собственных похорон вернулся к жене, лег рядом с ней, не только напугав ее, но и «едва не задушив своим немыслимым весом». Это, конечно, сразу вызывает в памяти образ инкуба, с которым мы уже не раз сталкивались. Но одной ночи мертвецу оказалось мало, и он возвращался снова и снова. Его не спугнуло даже то, что женщина позвала на помощь друзей и родных. В итоге несчастная жертва обратилась к Хью Авалонскому, епископу Линкольна и будущему святому. Воспитанный в Савойе, Хью, судя по всему, был застигнут врасплох: этот момент крайне важен, поскольку он показывает, что во Франции покойники того времени вели себя относительно спокойно. В Англии же, как сообщили епископу, «подобное случалось часто» – настолько, что сожжение тел стало обычной практикой. Сочтя это святотатством, святой муж велел положить на грудь усопшего грамоту с отпущением грехов. При вскрытии могилы выяснилось, что тело беспокойного мертвеца не было тронуто разложением. Далее все сделали по предписанию епископа, но нет, тело возвращенца не обратилось в то же мгновение в прах, как это случалось позже с его греческими «коллегами». А все же с тех пор покойник больше никому не досаждал. В целом это довольно мирная история, где уже витает возможность применения огня, однако же к нему не прибегли благодаря эффективному использованию духовных средств, предоставленных Церковью102.

Перейдем к третьему эпизоду, а второй рассмотрим чуть позже. Его главный герой – священник, настолько погруженный в мирские дела, включая охоту, что получил прозвище Hundeprest (буквально «собачий поп»). После смерти он стал преследовать знатную даму, при которой служил. Чтобы разобраться в ситуации, четверо мужчин – из местных – собрались ночью у церкви аббатства. Несколько часов все было спокойно, и трое ушли погреться, а один остался караулить в одиночестве. Тогда дьявол воспользовался моментом, оживив священника, чтобы тот явился перед юношей и до смерти напугал его. Юноша поначалу замешкался, но потом, собравшись с духом, ударил чудовище топором и погнался за ним до самой могилы.

Там он увидел, каким таким образом мертвец выходит «в мир» и прячется обратно: «Гробница раскрылась, приняв гостя, спасая его от преследователя, а затем так же легко, в мгновение ока, закрылась». Чрезвычайно театрально: своего рода «сезам, откройся». Хронисты XVIII века, одержимые вопросом, как именно материальное тело проникает в могилу и выходит из нее, долго искали подобные объяснения. Возможно, это выдумка Вильяма или тех, кто ему, в свою очередь, поведал эту историю. Возможно, могила и в самом деле была прикрыта плитой и кто-то ее сдвигал. Как бы то ни было, это свидетельство имеет второстепенное значение, поскольку люди того времени – не хронисты, а просто жители городов и деревень – особо не задавались вопросом, как мертвец мог находиться в нескольких местах одновременно. А уж тем более как он умудрялся покидать могилу и снова оказываться в гробу под землей. Но вернемся к истории: услышав шум, трое остальных примчались посмотреть, что происходит. Юноша рассказал им о случившемся, и тогда они вскрыли могилу, обнаружив тело священника с раной от топора. Они сожгли его, а прах развеяли по ветру. Итак, и эта история закончилась благополучно103.

Продолжим наш катабасис и обратимся наконец к отложенному эпизоду. Сюжет сам по себе лаконичен: покойник, бывший при жизни зажиточным господином, вернулся, чтобы тревожить и мучить живых. За ним повсюду следовала стая лающих псов. Эти собаки снова появятся в следующем эпизоде, более того, они сопровождали и колдуна Кунце, и множество других живых мертвецов в их вылазках. Вероятно, в таких случаях люди либо в самом деле видели собак, либо, сидя по домам с запертыми дверями и окнами, они просто слышали их громкий лай и представляли себе некую страшную скрытую силу, связанную с ними или – что страшнее – воплощенную в них. Однако здесь впервые появляется страх перед возвращенцем, разносящим чуму, – мотив, редко встречающийся в других английских свидетельствах. Возможно, переход живого мертвеца от способности убивать выборочно, называя жертву по имени, к умению заражать целые общины произошел на фоне эпидемий и голода в последней четверти XII века104. Это лишь предположение. В любом случае, кажется, это относительно новый мотив, иначе бы он во всей полноте отразился и в других источниках.

Добавим, что до сих пор мы говорили о телах, эксгумированных после вспышек эпидемий. Однако в этом случае тело выкопали, чтобы предотвратить болезни, поскольку «из‑за блужданий чумного трупа (pestiferi cadaveris circumactu)» мог распространиться «зараженный и испорченный воздух (infectus corruptusque aer)». Все указывает на то, что к концу XII века, точнее, в 1196 году в Берике-апон-Туиде связь между чумой (или любой другой эпидемией) и разлагающимися телами ощущалась так остро, что жители, отчаявшись, решили действовать на опережение: десять юношей выкопали тело, расчленили его и предали огню. Но попали в ловушку. Это была уловка Сатаны: он заставил возвращенца говорить, что «пока его не сожгут, народ не обретет покоя». И люди попались на удочку. На самом деле именно эксгумация высвободила миазмы, вызвавшие эпидемию, которой до этого, судя по всему, не было. Трагедия, одним словом105.

Чума служит фоном этих повествований и придает им протовампирский характер: она превращает скромного ночного убийцу, выбирающего жертв, в убийцу – серийного, уничтожающего всех подряд. Прежде живых мертвецов находили в могилах почти нетронутыми; теперь же они были раздутыми, обезображенными и зловонными. Эта перемена, возможно, связана с учащением эпидемий и скоплением разлагающихся тел. Их либо спешно хоронили в общих могилах, либо сжигали. Если огонь уничтожает тела умерших от чумы, а вместе с ними и заразу, рассуждали люди, значит, он может уничтожить все прочее зло, разгуливающее вокруг. Возможно, именно чума «изобрела» огонь как средство против вампиров: миазмы не победить обезглавливанием.

Конечно, с нашествиями скандинавов с VIII по X век в Англию могли проникнуть элементы «драугрологии»106. И, возможно, более частое обращение за помощью именно к огню. Странно, однако, что северные народы не принесли с собой представление о тяжелом черном мертвеце. Вопрос пока остается открытым: не хватает письменных источников, не говоря уже об археологических находках, связанных с преданием тел огню: они единичны и к тому же с трудом поддаются интерпретации107. В общем, даже если какие-то рассказы о драуграх и попали в Англию, местные живые мертвецы развили свой уникальный характер, свою неповторимую природу – более «городскую». Как отмечает специалист по англосаксонскому Средневековью Джон Блэр,

Английские восставшие мертвецы, в отличие от драугров, лучше интегрированы в общество и оттого кажутся еще более зловещими. Вместо того чтобы быть неисправимыми одиночками, зачастую они – люди с хорошей репутацией, иногда высокого статуса. Вместо того чтобы отвергать христианское погребение, как некоторые драугры, они крадутся по ночам из могил у церквей. Вместо открытого противостояния с окружающими при жизни они ведут себя скромно и благочестиво, зато после смерти представляют угрозу для целых общин, а не только и не столько для родственников. Если драугры обитают на диких окраинах, то эти же, английские – яд в самом сердце общества108.

Вот почему трансформации англосаксонской нежити кажутся связанными скорее с изменениями санитарной обстановки в регионе (или просто с ее восприятием), чем с возможным влиянием других мифологических существ. Хотя и его нельзя исключить. В последнем рассказе Вильяма Ньюбургского эта связь еще очевиднее. Начало истории настолько живо, что напоминает атмосферу новеллы Боккаччо:

Другое событие, также не чуждое этому, имевшее более пагубные последствия, произошло в замке под названием Анантис (Anantis), как я о том слышал от одного старого монаха, который жил в тех краях в почете и уважении и который рассказывал об этом случае как случившемся в его собственном присутствии. Некий человек, отличавшийся злым характером, бежал, то ли от своих недругов, то ли от закона, из провинции Йорк, пришел к хозяину вышеупомянутого замка, избрал его в качестве своего местожительства и, напросившись на службу, подходящую к его наклонностям, много трудился, но скорее для увеличения своей склонности ко злу, нежели для исправления зла. Он женился на женщине, и как впоследствии выяснилось – к собственной погибели. Когда он услыхал ходившие про нее какие-то слухи, то его охватил дух ревности. Стремясь установить, насколько правдивы эти сообщения, он якобы отправился в поездку, из которой не должен был возвращаться несколько дней, но вечером, придя назад, он был тайком впущен в свою спальню служанкой, которая была с ним в сговоре, и лег, скрываясь, на потолочном стропиле комнаты своей жены, чтобы своими глазами убедиться, не наносит ли она какого-нибудь ущерба его чести на его супружеской постели. Затем, созерцая свою жену при совершении ей прелюбодеяния с одним молодым соседом и забыв в гневе о своей цели, он упал и сильно ударился об землю около того места, где они возлежали.

Прелюбодей выпрыгнул и убежал, но жена, ловко скрывая этот факт, занялась тем, что нежно подняла упавшего мужа с земли. Как только он немного пришел в себя, он стал ругать ее за прелюбодейство и грозить наказанием, но она отвечала: «Объяснитесь, сударь мой, – сказала она, – вы говорите неподобающе, что должно быть поставлено в вину не вам, но той болезни, которая вас беспокоит»*.

Ошеломленный и, возможно, действительно поверивший в болезнь, мужчина лег спать, не исповедавшись и не причастившись, отложив молитву на утро. Но той же ночью он умер. Его похоронили по христианскому обряду, что, впрочем, не помогло:

…выходя, благодаря искусству сатаны, из своей могилы в ночное время и сопровождаемый ужасно лающей сворой собак, он блуждал по дворам и вокруг домов, в то время как все люди быстро запирали двери и ни для какого дела, ни за что не смели выходить наружу от начала ночи и до восхода солнца, из страха встретить и получить синяки от этого бродячего монстра. Но эти предосторожности не принесли никакой пользы, так как атмосфера, отравленная причудами этого грязного тела, из‑за его тлетворного дыхания, заполонила каждый дом болезнью и смертью.

Уже город, который только недавно был густонаселенным, казался почти пустынным, после того как те его жители, которые избежали гибели, уехали в другие края, чтобы не умереть.

Этот отрывок подтверждает веру в то, что «призрачные» видения распространяли заразу буквально – через отравленный воздух, что, естественно, могло быть отголоском предписаний властей сжигать умерших от чумы. Жители Алника (Анантиса), казалось, слишком хорошо усвоили урок и принялись предавать огню не только трупы умерших от болезни, но и тех, кто, восстав из могилы, бродил по ночам, распространяя тлетворное дыхание смерти. Что ж, перед нами история человека – порочного или нет, – но вполне реального, обманутого женой, который умирает с началом эпидемии и потому получает сполна: и рога, и ненависть соседей. Как бы то ни было, нужно было действовать. Священник собрал благочестивых и рассудительных мужей, чтобы определиться с дальнейшими действиями. И двое братьев, чей отец пал жертвой той же эпидемии, тайно от остальных решили разобраться с посмертным убийцей:

…схватив лопату и различая, где ее острый край, они поспешили на кладбище и начали рыть. И думая, что им придется рыть достаточно глубоко, они внезапно, еще до того как большая часть земли была вынута, обнажили голый труп, раздутый до огромной толщины, с чрезвычайно раздутым и залитым кровью лицом, тогда как саван, в который тело было обернуто, казался почти полностью был разодран в клочья. Однако молодые люди, воодушевляемые своим гневом, не боялись и нанесли рану бесчувственному трупу, из которой нескончаемым потоком полилось так много крови, что его можно было уподобить пиявке, наполненной кровью многих людей [sanguisuga fuisse multorum].

Поразительно в этой истории и описание тела – раздутого и багрового, и слово, каким автор называет живого покойника: «кровосос». Это точный перевод немецкого Blutsauger – термина, которым чиновники обозначали «вампира». Словно, увидев раздутый, багрово-красный труп, нельзя было и подумать ни о чем ином, кроме того, что он высасывал кровь, то есть жизненную силу, – у живых. В данном случае, правда, он не впивался клыками в шеи жертв, а просто носился по округе, распространяя чуму и – симпатически – конденсируя их жизненную энергию в своей могиле.

Вильям Ньюбургский стал первым и последним в английской литературе, кто так ярко описал разлагающееся тело возвращенца и, главное, употребил в его отношении слово «кровосос», которое больше нигде не встречалось. Это позволяет предположить, что в последующие века – даже во время Черной смерти – отношение к подобным карательным (как в Алнике) или превентивным (как в Берике-апон-Туиде) эксгумациям изменилось, ибо они скорее создавали проблемы, чем решали их109. Возможно также, что, сменив «козлов отпущения», люди обратили свою очистительную ярость в другое русло110.

Как бы то ни было, нельзя недооценивать значительную эволюцию образа возвращенца в XII–XIV веках, вероятно связанную с распространением культа чистилища. Уже около 1400 года английские призраки приобрели более эфирный облик: о женщине-привидении прямо говорилось, что ее тело было «не плотским, но иллюзорным [non solida sed fantastica]»111. И это резко контрастирует с вполне физическими потребностями Hundeprest’а, который не только был ранен топором, но еще и ловко пробирался в могилу, захлопывая за собой плиту: «бряк-бряк». Все это, конечно, странно. Особенно если, зная о последующих трансформациях, внимательно прочесть слова Вильяма, завершающие эпизод с «кровососом»:

Когда этот дьявольский адский пес был, таким образом, уничтожен, распространившийся среди людей мор прекратился, как будто бы воздух, который был испорчен заразными похождениями смертоносного тела, был уже очищен [purgatus] огнем [igne illo], который его поглотил112.

Жители Алника искали буквально purgatio per ignem – «очищения огнем», обеззараживания воздуха, как уточняет Вильям. Хотя, конечно, горел не воздух, а тело. «Психоанализ огня» раскрывает истинную суть таких практик: человек сжигал фетиш, назначенный источником зла, и через этот ритуал ощущал очищение – себя, общины, воздуха или чего угодно. Любопытно, что в последующие века такое агрессивное (хотя и «по праву самообороны») отношение к возвращенцам изменилось. Произошло это одновременно с появлением менее телесных потусторонних существ. Будучи душами из чистилища, они уже проходили свое purgatio per ignem на духовном уровне. Их наказывал и очищал Божественный механизм, избавляя живых от необходимости самим разбираться с опасностью – проверять, зловредны ли покойники, и уничтожать их в случае угрозы. Что ж, можно сказать, в теории, люди освободились от страха перед мертвыми. Возможно, именно так «небесный огонь» погасил земные костры.