Возможно ли дать определение смерти? Медицинская наука задумалась об этом лишь недавно: в XVIII–XIX веках – благодаря новым методам реанимации, а с 1960‑х – из‑за необходимости определить границу, за которой любые усилия реанимировать человека становятся бесполезными. Это сложная и увлекательная история, но она далека от нашей темы. Однако ее изучение привело историков к неожиданному выводу: в Средние века и раннее Новое время не существовало единого представления о том, что значит «умереть» или «быть мертвым»45.

Одни представляли жизнь и смерть как единый непрерывный процесс, другие проводили между ними резкую черту. Для первых смерть была длительным состоянием, для вторых – мгновением. Выбор той или иной концепции зависел от эпохи, места и культуры. Как отмечает историк Нэнси Качола, «на севере Европы тело сохраняло жизненную силу, пока оставалось целым, поскольку, согласно местным верованиям, энергия жизни буквально была рассеяна по телу, удерживаясь в плоти и костях»46. То есть человек считался в каком-то смысле живым до момента полного разложения. Это подтверждает и Кэтрин Парк: «Если итальянцы воспринимали физическую смерть как мгновенное и окончательное разделение души и тела, то северяне видели в ней долгий процесс, соответствующий медленному тлению материи»47.

Итак, протяженность во времени на севере и всего лишь мгновение – на юге. В этой древней поляризации немалую роль играли природные условия: в первую очередь широта. На севере Европы замедленное разложение создавало впечатление, что в телах еще долго сохранялись признаки жизни. Мы говорили в основном о славянских странах, но стоит взглянуть и на Скандинавию, и на Исландию, где земля месяцами оставалась скованной льдом. Вся природа там словно замирает на зиму, умирает будто бы безвозвратно, и это порождало мысли о том, что в любом существе может таиться дремлющая искра жизни, способная вспыхнуть вновь. Только никто не знает как и когда.

Мы обратились к северу, чтобы увидеть явление во всей полноте. Впрочем, не обязательно для этого забираться так далеко в край снегов и льдов. В горных районах между Баварией и современной Чехией до сих пор можно встретить Totenbretter – «доски мертвых». Так называются особенным образом сделанные деревянные щиты с именами людей, которые когда-то жили в этой местности. Прежде такие доски использовали в качестве своего рода носилок, на которых зимой оставляли завернутые в саван тела в ожидании оттепели, когда их можно было предать земле48. Очевидно, что смерть в столь суровых погодных условиях едва ли ассоциировалась с окончательным уходом: пока не было физического погребения, не могло быть и духовного упокоения. Если добавить к этому упомянутые ранее практики судов над трупами, круентации, использования крови в медицине и пр., становится ясно: по представлениям людей Северной и Центральной Европы, мертвое тело сохраняло энергию и даже подобие «разума». Только огонь мог навсегда лишить его этой силы.

Разумеется, нельзя недооценивать роль христианизации, которой потребовалось около тысячи лет, чтобы более-менее прочно закрепиться в самых северных уголках континента49. В средиземноморских же регионах христианство укоренилось уже в первые века, к тому же климат там схож с исторической Палестиной, где Лазарь всего лишь на четвертый день после смерти начал издавать зловоние (Ин 11: 39). На юге этапы разложения протекают сравнительно быстро, и, следовательно, «уход» мог восприниматься как нечто довольно стремительное.

Смерть, возможно, не была тем мгновенным исходом (exitus) души из тела, как это утверждал Тертуллиан, для которого «если смерть не наступает полностью, ее не существует. Если остается хоть частица души – это уже есть жизнь: смерть не станет единым целым с жизнью, как ночь не едина с днем»50. Подобные рассуждения богословов вряд ли оказали прямое влияние на народные представления51. Тем не менее исчезновение члена общины было событием, которое – при достойных похоронах и погребении вблизи мощей святых – не вызывало особой тревоги52. Церковь брала умершего под свою юрисдикцию, как физическую, так и духовную: теперь она контролировала и тело его, и душу, хотя в ту эпоху различие между ними едва ли осознавалось в полной мере. Так Церковь гарантировала мирное сосуществование с живыми, а умершие становились, по выражению Патрика Дж. Гири, своеобразной «возрастной категорией» – seniores (старшими)53. Однако это происходило лишь при условии, что их останки были приняты и очищены освященной землей, в которой они покоились: земля не только избавляла их от всякой скверны, но и давала место, где они за разумный срок могли истлеть и превратиться в скелет. На символическом уровне это дарило им упокоение на веки вечные, оставляя право на посмертную жизнь лишь тем усопшим, что уже достигли рая. Так культ предков уступал место культу святых54.

В латинском мире сопряжение религиозных представлений и народного понимания посмертных процессов не создавало больших проблем, по крайней мере в теории, поскольку они, казалось, уже и так шли в одном направлении55. Иначе обстояло дело в Северной Европе, где идея смерти как exitus и практика ингумации пришли на целое тысячелетие позже. Более того, пришли в те культурные общности, которые веками воспринимали жизнь и смерть как некую континуальность. И предавали своих покойников огню. Возможно, именно для того они и делали это, чтобы обозначить границу между бытием и небытием. Ведь можно предположить, что обычай кремации, исключая любую возможность возвращения в телесной форме, мог (как, например, в Индии) служить четким разграничением жизни и смерти, материального и духовного. А иначе эти границы представлялись слишком размытыми56. Однако трудно сказать наверняка. Как бы то ни было, тафономический империализм иудеохристианской культуры навязал изменения в практиках и мировоззрении этих народов, хотя те и крайне медленно адаптировались к новым моделям. Медленно и с подспудной тревогой. Ведь если новая религия учила считать останки святых живыми, почему бы в таком случае не признать, что живы и тела всех остальных?57 Здесь либо оба утверждения абсурдны, либо оба верны.

Известна, например, история из исландской «Саги об Эгиле», ходившей в народе, только уже с добавлением парочки демонов, втиснутых в древний сюжет богословской культурой. То был рассказ о двух друзьях, поклявшихся в вечном братстве: кому выпадет хоронить другого, постановили они, должен будет насыпать другу курган и провести в нем с усопшим первые три ночи. И вот после смерти Арана его друг Асмунд соорудил курган, принес в него оружие, коня, сокола и пса, а затем и сам остался – как уговорено, на три ночи. В первую ночь Аран встал и съел сокола и собаку. Во вторую – поглотил коня и предложил Асмунду разделить трапезу. В третью, когда тот заснул, покойник впился ему в ухо. Тогда Асмунд схватил меч, отрубил другу голову, а тело его сжег58.

Мертвые были живы. И в тех краях, где еще не создали настоящих кладбищ, их тела будто бы выжидали подходящего момента, чтобы вернуться в мир живых. Отсюда и дискомфорт: если раньше у местных жителей был очищающий огонь, в котором они сжигали свои страхи, то теперь у них оставались лишь молитвы. Только надо понимать, что в тех глухих краях даже святая вода порой была роскошью. Нет, конечно, то, что предлагала им Церковь, совершенно не работало. Она словно вернула богам огонь, похищенный Прометеем, оставив людей безоружными перед своими мертвыми.

Все изменилось. Все стало предметом сомнений и недоверия. Даже культ предков. Даже и сами предки, души которых вдруг оказались, подобно душам язычников, проклятыми, заточенными в лимбе или пропавшими бог весть где59. Прошлое буквально стучалось во все двери. Вот почему мертвые эпохи христианизации Исландии поднимались из курганов, будто движимые cupio dissolvi*. Теоретически – чтобы досаждать живым. Практически – с самоубийственным желанием быть преданными огню, как их предки: нелегко родиться в одном мире, а умереть в другом. Так они возвращались в мифическое прошлое, где трудно было различить бытие и небытие, возвращались в то пространство, к которому они по-настоящему принадлежали. Кто знает, родись Христос за Полярным кругом, какой была бы теперь граница между жизнью и смертью? И была бы она вообще?60