Рождество. Навязчивое Рождество. Неотступное Рождество. Время, когда распахиваются врата иного мира. Когда неизбежно случается что-то странное. Что-то страшное. Если кто-то возвращается к жизни хоть ненадолго, не стоит ждать, что после Рождества он смиренно спрячется обратно под каменный курган в ожидании нового открытия врат. И вот он уже тут: носится по крышам, избивает людей и скот, сеет болезни и во всех смыслах сводит людей с ума.
Но что мы знаем о Рождестве? Ведь даже зимой большинство из нас видит солнце высоко в небе. Радуются световому зимнему дню длиною почти в половину суток. Разве мы и вправду чувствуем разницу между летом и зимой, теплом и холодом, светом и тьмой? Да-да, речь обо всех, живущих южнее Исландии61. Воистину, космический масштаб смерти не понять, находясь слишком далеко от Полярного круга. Лишь на определенной широте видишь, как зима душит природу под покровом будто бы вечного снега и тьмы. Зима подводит жизнь к определенной границе, к некоему пределу. Она действует точно мучитель, который знает, когда нужно остановиться, чтобы жертва не погибла, но при этом моральные силы окончательно покинули бы ее. И под своим недвижимым льдом зима сохраняет природу в состоянии дремлющей жизни долгое, долгое время. Эта жизнь смиренно ждет. Как и мертвые. Они тоже здесь – на севере – в вечном ожидании62. Как замечает Джорджо Манганелли:
Путешествие на Север – это путешествие к иным небесам, в мир невероятных оттенков света, нежданных облаков, непредставимых закатов. На Севере свет занимает бесконечно больше пространства, чем на Юге: мы поглощены нашей яростной, агрессивной световой реальностью, где длится вечный спор ночи и дня, но круглый год, в любой сезон, тьма и свет делят между собой владение миром. Наши сутки разделены на время сновидений и время яви: четкие, точные, измеримые часы и минуты. Не так на Севере, где есть сезоны полного триумфа света, но триумфа негромкого, медленного, волшебного в своей нежности. В иные же сезоны ночь сковывает небо и землю. «И полоска солнца видна там три месяца в году, по несколько часов в день», – рассказывал мне голландский священник63.
Смена дня и ночи, которая у нас происходит ежедневно, в Исландии – в каком-то смысле годичный цикл. После лета время скользит по темному склону – вниз, вниз, до зимнего солнцестояния – самого короткого дня в году64. Тогда же на небе появляются бледные мерцающие огни, их становится все больше и больше, и вот уже небосклон весь расцвечен зелено-голубыми полосами. Розовый горизонт утопает в тишине. Кругом ни шороха, и кажется, будто от этого беззвучия кружится голова. Каждый год солнцестояние словно пытается изменить баланс сил меж теми, кто на земле, и теми, кто под землей, ведь надо же по-честному, верно?
Этот праздник – с древности зовущийся Йоль – длится те же двенадцать дней, которые в других местах именуют «вампирскими». В данном случае стоит сказать, что все же тринадцать дней, поскольку скандинавы и другие германские народы включали в счет и начальный день. Йоль – праздник «колеса» года65. Праздник солнца и живых. Но и мертвых тоже. В это время принято было украшать елки плодами и огнями, чтобы призвать возвращение весны. Так было всегда. Пока религия, основанная Сыном Божьим, не знавшим ни снега, ни необходимости зажигать факелы в дневное время суток, не переименовала его в «Рождество». Пока не объявила, что именно в этот день и родился Спаситель – возможно, чтобы и у него была красивая елка – вся в огнях.
Итак, было Рождество. С 1000 года по закону все стали христианами и должны были верить в правильных богов. Герои «Саги о Греттире», сложенной в XI веке, старались следовать новым правилам, как и в большинстве подобных сказаний, записанных в XIII–XIV веках. Однако их история прозвучала как хрупкое воспоминание, воплотив своего рода прошлое, готовое вернуться, ибо оно вне времени. Торхалль жил в сумрачной, тенистой долине. Это, в общем-то, всегда несколько печально. Но в Исландии – и вовсе настоящее бедствие, ведь здесь каждый луч света буквально на вес золота. Да к тому же не прибавляют радости и слухи о том, что в этой самой долине водятся странные существа. Из-за этого Торхаллю никак не удавалось найти пастуха. Но однажды ему посоветовали нанять шведа по имени Глам – «исполинского роста, необычной наружности, с огромными серыми глазами и волосами – седыми, жесткими, как волчья шерсть». Тут бы и задуматься, но, как обычно бывает в сагах, Торхалль, по доброте душевной, взял его на работу. Глам был способным – овцы слушались его: низкий, громоподобный голос пастуха словно бы околдовывал их. Не сказать, чтобы он был общительным – за все время он так ни с кем и не подружился. В тех краях имелась церковь, но никто не припоминал, чтобы он хоть раз подошел к ней. В канун Рождества Глам рано проснулся и попросил завтрак у Гудрун, жены Торхалля. Но та отказала ему в еде, ведь для христиан этот день был постным. Тогда Глам вышел из себя и прорычал:
– У вас так много бессмысленных суеверий! Не вижу, чтобы люди сейчас жили лучше, чем раньше, когда они не портили себе жизнь всей этой чепухой. Мне больше нравились традиции язычников. Я хочу есть. Прямо сейчас! Приготовь мне завтрак и оставь свою болтовню при себе.
Гудрун ответила:
– Я точно знаю, что этот день плохо для тебя закончится, ведь ты делаешь то, чего делать не следует!
Но Глам пригрозил женщине, и в конце концов она подала ему еду. Поев, этот волкоподобный человек отправился пасти овец. Тьма была непроглядной уже с утра. Метель кружила снежные вихри, ветер выл, как голодный зверь. В первой половине дня голос пастуха еще слышали в деревне, но к вечеру он стих. Глам так и не вернулся домой. Однако из‑за неистовой бури никто не решался отправиться на его поиски. Этот элемент в исландских сагах словно всегда предвещает самые драматичные моменты. Будто сама природа шепчет: «Будь начеку – сейчас случится то, что должно случиться».
Наступило Рождество. Люди пришли в церковь, может быть надеясь, что Глам появится на богослужении, но его и след простыл. Поиски пропавшего начались только на следующий день. Среди снегов люди обнаружили овец: каким-то из них удалось выжить, другие замерзли насмерть. Но главное – на белом покрове они разглядели следы борьбы. И тогда, присмотревшись, увидели и самого пастуха. Глам был мертв. Его тело «почернело, распухло и стало похоже на тушу быка». Это характерная черта исландских возвращенцев, делающая их странно похожими на греческих тимпаниосов66. Интересно, насколько в этом воображаемом облике отразился реальный вид тел, пострадавших от обморожения, или утопленников, с которыми мореплаватели сталкивалась почти ежедневно?67 Так или иначе, подобные мертвецы были прокляты. Черные – в белом от снега мире.
Этих возвращенцев называли драуграми (ед. ч. – draugr). Слово, вероятно, восходит к индоевропейскому корню, означающему «вводить в заблуждение». То есть это «призраки» или «видения», но из плоти и крови, древние существа, которые еще столетиями будут населять скандинавский фольклор. Термин часто встречается в древнескандинавских текстах, однако он был не единственным. Некоторые называли таких живых мертвецов хаугбуи (haugbúi – «обитатель кургана»). Само же это слово образовано от haugr («могильный холм») и búi («обитатель, житель»)68. Другие, как объясняет Арманн Якобссон, просто именовали их троллями. А уж тролль мог быть кем угодно: лесным духом, великаном, драконом, призраком, ведьмой… В общем, кем-то (или чем-то) изменчивым, от кого лучше держаться подальше69.
Современные саги вроде «Властелина колец» или «Гарри Поттера» обязаны этой богатой традиции. Достаточно вспомнить сцену, где четверо хоббитов – Фродо, Сэм, Мерри и Пиппин – бредут в тумане и попадают в лапы к «курганной нежити»: «По оврагам кралась Нежить, лязгая кольцами на длинных холодных пальцах и звеня на ветру золотыми цепями. В лунном свете, словно обломанные зубы, мерцали руины на вершинах холмов. Хоббитов пробирала дрожь»*, 70.
Что ж, мы тоже содрогаемся, возвращаясь к истории Глама. Люди попытались перенести его тело, чтобы похоронить по-христиански. Но, как мы уже знаем, трупы становятся тяжелыми, как валуны, когда не хотят покидать «свои» места. Глам не сдвинулся ни на пядь. В конце концов люди вернулись в дом и сообщили Торхаллю, что пастух мертв – вероятно, убит злым духом, который давно тревожил покой этих земель. На следующее утро они снова попытались сдвинуть тело – на сей раз с помощью волов. Но те и шага не смогли ступить и даже чуть не рухнули от напряжения. В итоге решено было прийти со священником, чтобы хотя бы освятить тело. Однако в тот самый день тело исчезло и появилось вновь, лишь когда священник ушел. В результате люди сделали единственное, что смогли: похоронили его, засыпав камнями (это, кстати, говорит нам о том, что курганные захоронения были не только символическим жестом, но и вынужденной мерой, ведь невозможно зимой вырыть глубокую яму).
В последующие месяцы люди поняли: Глам не упокоился. Он возвращался снова и снова, сея ужас среди живых. Некоторые даже покинули долину. В отчаянии Торхалль нанял нового пастуха – бедняка Торгаута. Тот был настоящий силач и сразу заявил, что не боится никаких страшных историй. Наступила зима – время, когда потусторонний холод напоминает о смерти. Торгаут пас овец, а по ночам, слыша, как Глам ходит по крыше, даже смеялся. Но Рождество – всегда Рождество. И в тот год тоже что-то должно было случиться. В канун праздника стоял лютый холод, пурга мела за окнами. Гудрун предупредила Торгаута, чтобы он не выходил в этот раз пасти овец. Но тот лишь ответил:
– Я не боюсь, женщина. Ни холода, ни ваших этих злых духов. Чтобы я не вернулся, должно случиться нечто и правда стоящее.
Видимо, оно и случилось, потому что к вечеру Торгаут не вернулся. Утром люди отправились в церковь, и всем казалось, что прошлогодняя история повторяется. Тело Торгаута нашли через день: шея сломана, кости раздроблены, повсюду следы борьбы. Но, в отличие от Глама, облик его не изменился. Его без труда перенесли в церковь, и пастух упокоился с Богом.
Проблемой был Глам. Драугр. Его злодеяния продолжались целую зиму – «он убивал всех, кто попадался ему на пути, будь то человек или зверь». Весной он будто бы присмирел, но осенью разгулялся с новой силой. И тогда Греттир, герой саги, узнав о событиях в долине, решил, что пришло время вмешаться. Он явился в дом Торхалля и стал ждать. Глам, наглый, как и всякий мертвец, не желающий быть мертвым, носился по крыше. Казалось, ему и дела не было до того, что кто-то пришел покончить с ним. На третью ночь Греттиру удалось схватить его, и они схлестнулись в яростной схватке. В северной культуре прирожденных воинов обряды усмирения восставших мертвецов подразумевали применение настоящей силы, чего не было, скажем, в континентальной Европе, где покойники, если уж их обнаруживали, покорялись своей судьбе. В Исландии же зачастую приходилось драться.
В сагах нередки сцены рукопашных схваток с драуграми, обладавшими сверхчеловеческой силой. Позже, конечно, появились и более «современные» методы борьбы с нечистью – звон колоколов, установка креста на курганах – прибежищах восставших мертвецов и пр.71 Но изначально было не так. В конце концов они с Гламом свалились с крыши, и Греттир оказался сверху. Но, встретившись взглядом с драугром, он потерял силы. Совет: никогда не смотрите в глаза живому мертвецу. В лучшем случае он проклянет, в худшем – сведет с ума. Глам стал торжественно произносить проклятие, но, как только он замолчал, чары рассеялись, и Греттир мгновенно «выхватил меч, отрубил голову врага и положил ее между ног покойника». Торхалль помог ему сжечь тело. Прах собрали в звериную шкуру и закопали там, где не ступала нога ни человека, ни животного. Больше о Гламе никто не слышал72.