У каждого был шанс стать волком или барабаном. Греческая культура, при всем многообразии своих мифологических представлений, в конечном счете свела возвращающихся мертвецов к двум основным типам: один унаследован (хотя бы в части наименования) от балканской традиции, другой – сшит на заказ богословской мыслью. Конечно, разделение это весьма условно, и в кошмарах прошлого они зачастую неразрывно переплетались. Однако же для ясности картины мы назовем эти два типа. Первый из них – уже упомянутый вриколакас – беспокойный мертвец, которого то и дело замечали за мелкими пакостями: то он бил посуду, то портил мед, молоко и сыр, то воровал скот64. Его появления могли казаться сколь угодно неприятными или пугающими, но они редко приводили к смерти. Он был чем-то вроде полтергейста, только, в отличие от центральноевропейских сюжетов, в греческих землях, по крайней мере с XVIII века, вриколакас утратил часть былой зловещести. Порой его даже считали духом дома. А то и вовсе – бедняга! – он не осознавал, что перешел в мир иной, и продолжал заниматься привычными делами: ел, носил воду, рубил дрова65. В этом он сближался с древними призраками вроде Филиннион, да и с западными привидениями – до (или вне) их богословского осмысления.

Но как же выглядел вриколакас? Точно и не скажешь: спроси сто греков – получишь сто разных ответов. Салентский ученый, большой знаток греческой культуры Антонио Де Феррарис, известный как Галатео, первым в XVI веке предложил латинскому Западу описание этих существ, назвав их «огненными шарами». Вероятно, имея в виду что-то вроде блуждающих огоньков66. В скобках отметим, что за двадцать лет до него Агриппа упоминал катаханаса. Здесь важно помнить, что в некоторых культурах светлячков считали душами умерших. Так, к примеру, в Болгарии они были первым проявлением местного «вампироида» на пути к материализации или же таинственными существами, связанными с потусторонним миром67. Может, поэтому один из информаторов аббата Огюстена Кальме утверждал, что могилы возвращенцев можно опознать по «слабому мерцанию, похожему на тусклый свет свечи»68.

Впрочем, свидетельство Галатео скорее исключение. Обычно вриколакас выглядел так же, как при жизни, разве что взгляд его казался мрачнее. Французский иезуит конца XVII века приписывал ему «прерывистую и шаркающую» походку – почти как у зомби в «Ночи живых мертвецов» (1968) Джорджа Ромеро: «Через день-два после похорон их вдруг видят вновь – голых, как червей, с бледными, искаженными чертами лица. Они движутся быстро, но шаг их неровен, будто их ведет чужая воля»69.

В фольклоре вриколакас мог принимать даже облик животного. И не всегда он был злым: главная его вина заключалась в том, что он не желал спокойно гнить в могиле. Хотя иногда его появление действительно приносило несчастья. Некоторые верили, что он насылает чуму. Об этой особенности вриколакасов и подобных существ, типичной для свидетельств XVI–XVII веков, со скепсисом упоминает Марко из Серр, чьи слова перекликаются с хрониками о Сербии XVIII века:

Во время эпидемий чумы и на востоке, и на западе, и даже у франков, где люди отрицают связь чумы с вриколакасами, вскрывают могилы тех, кто умер менее ста дней назад. Одни тела находятся в состоянии разложения, а другие предстают раздувшимися, с отросшими волосами и бородой. <…> Животы их вздуты, как барабаны (tympanoeideis), и некоторые видят их во сне, слышат, как те говорят: «Мы сожрем тебя». Или кого-то, чье имя они называют. И смерть поражает именно тех, кто был упомянут во сне. Когда же их поднимают из могил и пронзают им мечом или деревянным колом живот, из их внутренностей вытекает столько вязкой крови, что ею можно наполнить бурдюк и даже еще что-нибудь. Иные вырывают у них сердце и печень, сжигают их, а тела расчленяют, зачастую тоже предавая огню. Иногда чума после этого прекращается. Но бывает, что нет <…>70

Отрывок этот, безусловно, интересен. Возможно, скорее тем, что скрывает, чем тем, что говорит напрямую. Во-первых, потому, что он связывает вриколакаса с пространством сновидений, в котором мы оставили его предков-вулколаков, чьи волчьи (или, по крайней мере, кровожадные) черты, кажется, отражаются во фразе: «Мы поглотим тебя». Видения во сне также подтверждаются Номоканоном Мануила Малакса 1561 года: «Часто ночью некоторым кажется, что к ним является знакомый покойник и говорит с ними. Во сне они видят его на дороге: он идет или стоит»71. Из этих двух фрагментов вновь явственно проступают социальное измерение и мифопоэтическая функция сновидений, которые со временем были утрачены.

Во-вторых, словом tympanoeideis («барабаноподобный») Марко из Серр невольно выдает неизбежное смешение вриколакаса с другой фигурой. И вот мы подходим ко второму типу беспокойных мертвецов, теоретически отличному от первого. Речь идет о тимпаниосе, tympaniaios (во мн. ч. tympaniaioi) – покойнике, который из‑за отлучения от церкви раздувался, как барабан. Нет, он не шатался по улицам, угрожая живым: ведь это, напомним, была народная вера, тогда как для Церкви ни один мертвец не мог по-настоящему ожить. Напротив, в согласии с божественными законами, он оставался запертым в могиле (в этом отношении схожий с нахцерерами), ширясь и раздуваясь. Да так, что «кожа, натянутая, как барабан, если по ней ударить, звучала в точности как ударный инструмент»72. Мрачный получался концерт.

Выходит, вриколакас был надоедливым типом, которого встречали повсюду – на улицах, в домах и сараях. Однако же он принадлежал к народным верованиям и – да будет это высечено в камне – для Церкви его не существовало: «Недопустимо, чтобы мертвец становился вулколаком (voulkolax)», – категорично заявлял Мануил Малакс73. В следующем веке ему вторил митрополит Молдавский Варлаам: «Не бывает такого, чтобы покойник превратился в вырколака (vârcolac)». Хорошо, вриколакаса не существует. Но тогда кто или что оставался вместо него? А оставался тимпаниос, который представлял собой теологически приемлемую версию вриколакаса: она способствовала и регулированию социального поведения людей, и росту церковного авторитета. Первый – полтергейст; второй – аномальный труп, который, однако, по мнению теологов, не мог быть причиной тех странных явлений в домах людей.

Поведение Православной церкви во многом было непоследовательным: она осуждала вриколакасов и, напротив, возвеличивала тимпаниосов. Чтобы объяснить посмертную активность последних, утверждая при этом, что мертвецы не могут бродить по свету, ей приходилось прибегать к более или менее удачным ухищрениям. В их числе была и идея о вмешательстве дьявола, который мог облачаться в тела, как в одежду, чтобы творить свои злодеяния (в прямом смысле). Или же он мог создавать иллюзии у малодушных людей, заставляя их видеть то, чего в реальности не было, например тех же самых вриколакасов и им подобных74.

Однако простое и быстрое уничтожение останков огнем не смогло стать решением этой потусторонней проблемы. Дело в том, что со временем вина за происходящее ложилась уже не столько на возвращенцев, сколько на общины, лишенные истинной веры, которые, по мнению церковников, заслуживали того, чтобы их терзали восставшие покойники. И в этом случае удар был направлен прежде всего на тех, кто сам страдал от нападений нечисти. Эти несчастные люди тем более старались действовать в строжайшей тайне, чтобы не усугублять обвинения75. А если вина действительно была на вампире – кто знает? – сжигая его труп, деревня обрекала эту душу на вечное проклятие, ведь только тот, чье тело естественно распадется на четыре элемента, сможет воскреснуть в конце времен, то есть получить взамен новое, безгрешное тело и обрести надежду на спасение76.

Это только то, что на поверхности. А так можно перечислить еще сотни других (пост)византийских тонкостей. Впрочем, как известно, теологи могли говорить что угодно, но сожжения возвращенцев все же и остались относительно распространенной практикой77. И путаница между вриколакасом и тимпаниосом никогда не исчезала, несмотря на уточнения канонистов, даже в самых продуманных доктринальных текстах78. Можно только догадываться, как слухи о проделках вриколакаса вели к его (тайной) эксгумации, во время которой часто обнаруживали раздувшийся труп – доказательство, что это никакой не вриколакас, а тимпаниос. Или же как эпидемия вынуждала отчаявшихся жителей вскрывать могилы в поисках причины бедствия «и рано или поздно они находили не тронутое разложением, раздувшееся тело»79. Отсюда делался тот же вывод. Либо, наоборот, случайно обнаруживали неправильно разложившееся тело – по всем признакам – тимпаниоса, и всегда находились те, кто «вспоминал», как это существо бродило по ночам и даже днем. «Свидетели» готовы были в том поклясться. В общем, все зависело от мировоззрения говорящих.

В любом случае вриколакасу изрядно доставалось – и физически, и морально. Но, несмотря на попытки Церкви доказать, что его попросту не существует, со временем именно он возобладал над тимпаниосом (хотя бы по части имени и «эксцентричности», тогда как в вопросе раздутого брюха последний все же сохранял авторитет)80. Так вриколакас вновь стал неоспоримым хозяином «аттических ночей». Расхрабрившись, этот персонаж вернулся в своем исконном обличье, стоило только ему освободиться от теологического гнета. Впрочем, так поступают все представители древних верований – возвращаются. Наш же вриколакас сумел еще и восстановить свою репутацию воришки, отнятую у него в эпоху чумы и многомудрых, серьезных церковных сочинений. Даже Вольтер пишет, что «эти греческие мертвецы ходят по домам, пьют кровь младенцев, съедают ужин родителей, опустошают графины с вином и ломают всю мебель»81. Любовь к разгрому домов и хорошей трапезе подтверждает и пестрая этнографическая литература. Ей вторит новогреческая фантастика, которая нагрузила вриколакаса всеми возможными политическими – а прежде всего филэллинскими – смыслами и утвердила его превосходство над славянским вампиром, в некоторых случаях вернув его в знакомый мир жуликов и плутовских обжор, на которых Дракула смотрел бы с презрительным осуждением82:

Вдруг бедная женщина увидела, как дверь ее комнаты, запертая изнутри засовом, со скрипом открылась, и, когда она распахнулась полностью, в проеме возник силуэт ее мужа! Он стоял, завернутый в мягкий белый саван, а кожа на лице была багровая, свисающая лоскутьями, без бороды и усов. Из ноздрей и ушей выползали толстые черви, глазницы были пусты, а череп – голый, обглоданный. Несколько мгновений он не шевелился, будто замер, но потом, медленно шагая, пошатываясь, направился к детским кроваткам. Одного за другим раскрыл он малышей и долго смотрел на них с гордой улыбкой. А затем снова укрыл их и пошел в угол, где стоял горшок с колбасками. Остановился, опустился на колени, приподнял крышку, взял горшок и вывалил колбаски в саван. Наконец поставил горшок на место, завернул колбаски в саван и исчез83.