История задает нам загадку: почему влияние богомилов ослабло за несколько столетий, тогда как вера в восставших мертвецов не знала значительного упадка? Почему, напротив, свидетельства об их появлении участились с середины XV века, а затем, почти навязчиво, заполонили XVI и XVII века?43

В ответ можно предположить, что даже если изначально у церковников и было намерение уничтожить веру в беспокойных покойников, то после падения Византийской империи и захвата Константинополя в 1453 году, а также вслед за вторжением османов на Балканы и установления так называемой «туркократии» духовенство пусть и без особого энтузиазма, но все же вынуждено было окончательно отказаться от цели искоренения доктринально сомнительных, но, судя по всему, уже глубоко укоренившихся верований44.

Возможно, с приходом турок Православная церковь, за которой, впрочем, завоеватели признавали высокий статус, поначалу опасалась утратить контроль над ситуацией. Отныне ей приходилось считаться и с другими конфессиями45. И, как часто бывает в периоды перемен, она особенно остро «ощущала» присутствие дьявола, который, дабы ввергнуть в пропасть духовно ослабленные общины, вполне мог даровать мертвецам иллюзорную нетленность, а то и вовсе заставить их бродить среди живых46. Вряд ли случайно, что всплеск свидетельств о восставших мертвецах пришелся как раз на первые годы сосуществования с «иными» – соседство, несомненно порождавшее тревогу. Как отмечает Альваро Гарсия Марин, с этой точки зрения греческий возвращенец поствизантийского периода отражал кризис идентичности47. Дьявол уже не был внешней угрозой – он проник в дом и требовал, чтобы его приручили.

Эти нетленные тела стали исключительным инструментом, с помощью которого Православная церковь могла утвердить свою идентичность перед лицом «неверных» завоевателей. Так произошел новый виток в концептуализации возвращенца: теперь уже не дьявол незаконно вселялся в останки грешника, но сама Церковь, налагая анафему, словно бы заставляла трупы принимать определенный облик. И она же, снимая отлучение, позволяла им наконец истлеть и вернуться в космический цикл. Православная церковь, некогда вынужденная терпеть бредовые идеи богомилов и невежественной паствы о «подземной жизни» усопших, теперь сама возвысилась до роли архивампира и одновременно убийцы всей посмертной нечисти. Ее власть была абсолютной.

Мусульмане лишь разевали рты от удивления, по крайней мере со слов православных. Христианская духовная власть и в самом деле являла миру небывалую магическую силу, способную одним заклинанием обратить в прах про́клятые останки. Говорили, что однажды Мехмед II, седьмой султан Османской империи (дело было в XV веке), потребовал от константинопольского патриарха Максима III продемонстрировать это православное чудо. Тот привел случай с женщиной, которая оклеветала его и за это была отлучена от церкви.

О ней вспомнили только после смерти и, когда вскрыли могилу, обнаружили, что тело ее было целым, без единого утраченного волоска… разве что оно почернело и раздулось, как барабан. <…> Патриарх назначил день литургии, известил посланников султана и написал грамоту отпущения. Когда же прибыли послы и покойную внесли в храм, патриарх зачитал грамоту и молитву. Он стоял над телом, а из глаз его текли слезы. Едва патриарх произнес последнее слово, как тотчас свершилось чудо! Ибо, пока он читал, тело стало истлевать на глазах, руки и ноги трупа отделились от тела, и даже стоявшие рядом слышали треск распадающихся костей. <…> Послы вернулись к султану и рассказали об увиденном. Услышав это, тот изумился, уверовав, что христианская вера – истинна48.

Сюжет с мгновенным разложением тела от чтения молитвы встречается и в римско-католических источниках49. Но уникальность «греческого» отпущения в том, что оно действовало даже на расстоянии. Например, известен случай, когда некий человек, отправив патриарху в Константинополь крупную сумму денег, получил официальное прощение, которое тот запрашивал для очередного неуемного покойника. Ему сообщили, что оно вступит в силу в определенный день и час. И ровно в указанное время раздался громкий треск костей: все обернулись к трупу и увидели – божественная пунктуальность! – он начал распадаться50.

Впрочем, верить, что Мехмед II, поддавшись «доказательствам», смиренно признал истинность христианства, наивно. Однако подобные «чудеса», пусть и в искаженных пересказах, позволяли Православной церкви сохранять иллюзию власти над мусульманами. Хотя те, в большинстве своем, считали странное поведение греческих покойников местной причудой – следствием сомнительных отношений христиан с дьяволом. А то и вовсе мошенничеством. Церковь пыталась предстать перед османами в определенном свете, но этот образ работал лишь внутри самой православной общины. Как именно?

Прежде всего, внешний вид тела – даже императорского! – мог свидетельствовать, насколько угодны Богу прижизненные решения покойника, особенно политические. Рассказывали, например, что сам Михаил VIII Палеолог после смерти в 1282 году (хотя слухи, конечно, появились позже) не разложился. А что он сделал? Слишком уж симпатизировал Римской церкви. И был за то отлучен51. Разумеется, слухи о его «раздувшемся и нетленном» теле – правдивы они или нет – распускали те, кто после краха всех союзов с Римом был заинтересован в том, чтобы опозорить бывшего императора52.

Стоит упомянуть, что в Османской империи православные христиане составляли миллет – религиозную общину с относительной юридической и административной автономией. Церковь, таким образом, обладала полномочиями даже в вопросах уголовных преступлений. Однако все эти привилегии не могли сравниться с настоящей светской властью. И потому, чтобы обеспечить исполнение своих решений и приговоров, Церковь часто прибегала к «террору» отлучения, которое могло налагаться даже «условно», вступая в силу, если адресат не исполнял предписанное. В сухом остатке звучало это примерно так: «Если не подчинишься – обращу в вампира».

Все это могло выйти за пределы религиозной компетенции и превратиться в вопрос общественного порядка. Вот, к примеру, в других балканских землях, особенно на севере, куда письменная культура еще не проникла, торговые сделки долгое время регулировались не договорами, а клятвами. В случае их нарушения они публично отменялись. Виновного же объявляли клятвопреступником и обрекали на беспокойное посмертное существование: «Клятвопреступник считается немедленно отлученным. Вполне вероятно, что человек при жизни не раз оказывался в таком положении, поэтому у священников есть все основания объявить его вампиром»53.

Но кто мог быть уверен, что ни разу не нарушил обещания за свою скорбную жизнь? Просто хотя бы потому, что не имел на то средств или возможности. Или не сумел выполнить условие, например вместо трех коз отдал лишь две?

Вот почему «кладбища были полны отлученных»54: по некоторым данным, девять из десяти55. Кто-то попадал под анафему за нарушение клятвы или заповеди, а бывало и так, что целые общины подвергались церковному проклятию за – представьте себе – посмертную расправу над бывшими односельчанами без церковного на то разрешения56.

Поскольку с точки зрения Церкви мертвое тело было неприкосновенно, вопрос решался на духовном уровне: снятием отлучения, молитвами и обрядами. В конце XVIII века описан «мягкий» (но все же затратный) способ избавления от возвращенца:

Сначала родственники вриколака уплачивали епископу причитающуюся сумму. Затем они обязаны были накрыть на кладбище богатый поминальный стол (если же они были бедны, расходы ложились на самого обеспеченного человека в округе). Епископ в парадном облачении приказывал мертвецу во имя Бога вкусить предложенную пищу. Если тот отказывался, это доказывало, что покойник действительно мертв, более того, отлучен от Церкви и дух его творит зло. После этого, надев митру, священник разбивал 31 яйцо в чашу, добавлял туда цветы апельсина, муку и вино, перемешивал это миртовой ветвью и семь раз окроплял труп получившимся снадобьем. Затем тело хоронили у всех на глазах, а священник при этом грозил анафемой любому, кто осмелится потревожить могилу. По окончании церемонии епископ с клиром выпивали яичную смесь и приступали к трапезе57.

Яйцо как символ возрождения. Запомним это: такое представление нам еще встретится. Однако, как показывает случай Турнефора, обряды не всегда помогали. И если Церковь создала свою «изощренную» мифологическую категорию – «нетленного отлученного» – внутри более древнего сюжета о «беспокоящем мертвеце», то не стоит удивляться, что люди их путали. И подпитывали народные суеверия богословскими обоснованиями. Когда же случалось, что возвращенец не успокаивался и «угрозы» его не прекращались, те же люди – даже после выполнения всех указаний епископа – сжигали подозрительное тело или топили его в реке58. Иногда с участием священников, которые и сами не вполне понимали, на чьей они стороне59. В идеальном мире такое было бы допустимо – раз уж Церковь сама создала предпосылки. Но в реальном – подобное святотатство каралось новым отлучением, на сей раз – поджигателей. Порочный круг замыкался. Страх возвращал людей к покорности. Церковь бросала камень и прятала руку. Вот почему никто – ни живые, ни мертвые – не мог спать спокойно60.

Так «вампиризация через отлучение» стала instrumentum regni (инструментом власти). Можно, конечно, взглянуть на это и по-иному – как на мотивационный механизм для усиления церковно-административного контроля, чье влияние росло параллельно с расширением юрисдикции Церкви начиная с XV века61. И хотя не все и не всегда шло гладко, угроза посмертной кары имела и практическую пользу: задолго до появления научных методов расследования она служила верным помощником при получении показаний и поимке преступников62. Правда, в редких случаях магия отлучения оборачивалась против самой Церкви: в 1877 году английский путешественник писал, что «вера во вриколакасов широко распространена на греческих островах, в Фессалии, Эпире и Турции» и «иногда священников убивали из страха, что они наложат анафему и отлучат от церкви»63. Лучше уж убийца, чем вампир.