«Кто бы мог подумать, что мир вампиров пришел к нам из Греции?» – вопрошал Вольтер в статье «Вампиры» своего «Философского словаря». И все же он был убежден, что исток этого сюжета нужно искать именно там. Но, разумеется, не в «Греции Александра, Аристотеля, Платона, Эпикура и Демосфена», а в той, что была «христианской и, к несчастью, схизматической»25. То есть в греко-православном мире, где мертвецы отличались особой живостью и имели весьма разнообразные типологические названия26.

Вриколакас при всех вариациях, как уже говорилось, было самым распространенным наименованием. Оно же оказалось и самым живучим: в производных формах, таких как «бруколак», оно до сих пор в ходу, означая то ли восставшего мертвеца, то ли проказливого духа-озорника, то ли просто пугало27. Примечательно, что само это слово славянского происхождения. Вриколакас, по всей видимости, – местный представитель семейства вулколаков. А это приводит и греческого возвращенца к тем же истокам – возможно, ритуальным, но, несомненно, связанным с «волчьими» мотивами, известными в Сербии с XIII века, хотя наверняка куда более древними. Подтверждением тому служит факт, что в некоторых греческих областях данный термин иногда обозначал нечто вроде оборотня – живого или мертвого28. В современном фольклоре этот персонаж может принимать облик практически любого животного: собаки, свиньи, птицы и т. д.29 Вряд ли, однако, именно поэтому Турнефор в одном из своих текстов называет вриколакасов «разновидностью оборотней» (ces sortes de loups-garous). Скорее он имел в виду их суеверную, химерическую природу.

Но вернемся к их названиям. Пытаясь определить истоки веры, породившей вриколакаса, и памятуя о его славянском происхождении, невольно обращаешь взгляд чуть севернее современных греческих границ. Первое Болгарское царство X века. Именно там, как полагают некоторые историки, на юге Балканского полуострова, впервые поднялась волна страха перед восставшими мертвецами и зародились связанные с ними обряды их уничтожения. Эти земли изначально населяла тюркская племенная группа – протоболгары, которые с VII века смешались с остатками древнего фракийского населения и славянскими племенами, пришедшими веком ранее. К X столетию, когда христианизация стала необратимой, здесь уже сложилась пестрая в культурном и языковом отношении общность, сохранившая тюркское название «болгары», несмотря на преобладание славянской речи и обычаев.

Славяне традиционно сжигали своих покойников30. Можно предположить, что с приходом новой религии и обязательным погребением тела в земле у них начал складываться конфликтный, даже тревожный взгляд на этот новый, еще не до конца осознанный объект – труп31. А детонатором и без того нестабильной, готовой взорваться без особых причин ситуации стал, по мнению Яна Л. Перковски, дуализм, проникший в Болгарию через богомильство32. Так называлась ересь, вероятно, манихейского происхождения, переработавшая темы, известные еще в далекой Персии, и попавшая за Босфор в X веке33. Ее основателем, если верить полулегендарным рассказам, был священник, называвший себя Богомилом – «Богу угодным». Он учил, что у Господа два сына: старший – Христос, а младший – дьявол, который (именно он, а не брат!) и создал материальный мир. А значит, материя есть зло34.

Нетрудно догадаться, что богомилы видели бесов повсюду, считая всех, кто не принадлежал к их вере, исчадиями ада. Вернее, как писал византийский богослов Евфимий Зигабен около 1110 года, «в каждом из них [еретиков] обитал демон, научающий злу и подстрекающий к нечестию, и, когда человек умирал, бес продолжал жить в его останках»35. В 1143 году два епископа, обвиненные в богомильстве, были низложены и отлучены от церкви. Среди прочего их вина состояла в том, что они отказывались хоронить некоторых покойников и выкапывали уже погребенных – тех, в чьих телах, по их мнению, поселились демоны36.

Так что же было раньше – яйцо или курица? То ли это богомильство принесло идею посмертного оживления трупов, то ли местная культура уже имела представления о восставших мертвецах (может, даже и практиковала их раскопки и «упокоение»), а ересь лишь вписала ее в свою богословскую систему? Надо признать, что никаких убедительных доводов ни у одной из версий пока нет. Однако показательно, что другие формы манихейства – ни в Персии, ни где-либо еще – не порождали подобных верований. А вот археологические данные свидетельствуют о «нетипичных погребениях» в Болгарии задолго до богомильства и даже до христианизации (хотя в целом случаев ингумации там было немного)37.

Так, может, нечто «вулколачье» (или схожее с ним) уже существовало в этих краях, а «еретики» лишь приняли и освятили страхи местных жителей, желавших избавиться от останков тех, кто, обладая магической силой, исповедуя старые культы или просто будучи изгоем, мог и после смерти творить свои злодеяния?38 Не отсюда ли вриколакас унаследовал черты вукодлака или иного вулколака? Не так ли греческий возвращенец произошел от славянского? При этом обязанность погребать мертвых заставила людей задуматься не о том, кем покойный был при жизни, а о том, что он творит после.

Показательно, что Православная церковь, осудив богомилов, развернула их же обвинения против них самих: теперь именно эти «еретики» после смерти становились вместилищем бесов, а тела их помечались печатью зла, например считалось, что у такого покойника могла почернеть правая рука39. Если бы мертвое тело уже и без того не было объектом напряженной семиотики зла, Церковь вряд ли стала бы использовать этот аргумент в полемике. Но он являлся важнейшей частью учения их противников, и потому удар богомилам пришелся в самое сердце.

Со временем всякий еретик в глазах Православной церкви после смерти становился потенциальным сообщником дьявола. И связь нечисти с волками (известная с XI века, когда происходила демонизация этого зверя) могла способствовать проникновению термина «вриколакас» и связанных с вулколаками представлений в систему верований и других регионов40. Как знать, может, так оно и было. Но богословское переосмысление концепта «аномального покойника» оказалось невероятно живучим и распространилось на весьма широкой территории. Даже на севере, например в некоторых русских землях, начиная с XIV–XV веков для обозначения восставшего мертвеца использовалось в том числе слово «еретик». Известны случаи, как эти «еретики» «бродили по ночным деревням, хватали людей и пожирали их»41. А в Северной Сибири и сегодня можно услышать вопрос: «Что ты шатаешься по ночам, как еретик?»42

У каждого, понятное дело, свои причины бродить по ночам, но здесь перед нами иллюстрация той разницы, какую мы наблюдем между восточным и западным христианством в данном вопросе. Если Католическая церковь склонна была видеть в посмертном существовании вампиров и прочей нежити продолжение земного ведьмовского пути, то православие усматривало в них последствия анафемы, наложенной на еретиков и отлученных. Различие это объясняется историческим контекстом и временным периодом, в котором обе Церкви столкнулись с представлением о «живых» мертвецах. Так, на Западе это случилось в XV–XVIII веках – в разгар охоты на ведьм. На Востоке же – в X–XII столетиях, когда укрепление (а потом и кризис) церковной доктрины шло рука об руку с преследованием еретиков. Восставший мертвец был тем, во что превращались главные враги общества. А враги менялись от эпохи к эпохе. Но ни ведьмы, ни еретики, если смотреть с богословской точки зрения, не могли бы сами по себе вредить после смерти. Чтобы наделить их силой, обе Церкви обратились к тому, кто всегда готов дать объяснение: к дьяволу. Он вечно поджидал там, где люди искали ответ.