Кажется, нет: под сенью Парфенона вампиров не водилось. По крайней мере, таких, какими мы их представляем. Достаточно вспомнить «Федона» (81 C-D), где Платон говорит о душах, слишком привязанных к материальному миру, которые после смерти блуждают возле своих могил. Но это именно души – со всей неоднозначностью, которую несет в себе понятие psyché. В отличие от них возвращенцы «нашей эры» шокируют прежде всего тем, что у них есть тело. Более того, они и есть тело. Душа у них, скорее всего, отсутствует. Хотя никто не может сказать этого наверняка.

А как же быть с такими мифологическими фигурами, как стриги, чье название в некоторых языках даже стало синонимом «ходячих мертвецов»? Или, например, гарпии, ламии, эмпузы, эринии?.. Все они, в зависимости от толкования, могли питаться кровью и плотью своих жертв10. Однако, как правило, они не считались людьми. То есть это не были умершие, обладающие телом и способные взаимодействовать с живыми. Хотя, конечно, со временем их образы могли сливаться в народных поверьях с образами других существ. В христианскую эпоху все эти выходящие за рамки официальной теологии сущности были переосмыслены и стали восприниматься как порождения дьявола, которые и оживляли мертвецов.

Речь не о том, чтобы возводить искусственные барьеры меж культурами и эпохами, а о том, чтобы понять, почему в средневековой и поствизантийской Греции (в отличие от античной и позднеантичной) трупы обрели ту активность, которой они прежде не проявляли. Лишь тогда они стали героями фольклора, вобрав в себя и переработав более ранние мифологические мотивы. Они бросали вызов, заставляя искать тайны своей скрытой жизни в гниющих утробах, где, как считал мясник с Миконоса, находилось сердце11.

Впрочем, единичные случаи «воскрешения в теле» встречались уже и в поздней Античности – хотя бы в литературе. Вот, например, рассказ про очаровательную Филиннион, которым делится с нами Флегонт из Тралл в знаменитом сочинении «Удивительные истории» (II век н. э.)12. Вкратце сюжет таков: умершая девушка приходит в дом своих родителей к их ничего не подозревающему гостю Махату. Три ночи подряд она флиртует с ним, являясь во плоти. Когда же родные обнаруживают ее – казалось бы, воскресшую, – Филиннион, так сказать, умирает снова. Ее тело, которое теперь лежит не в могиле, а в родительском доме, выносят за город и сжигают. С той поры романтичная покойница больше никому не попадалась на глаза. А потрясенный Махат в итоге покончил с собой.

Можно ли назвать эту мертвую барышню вампиром – до появления самого этого слова? И да и нет. С одной стороны, нельзя отрицать сходства с более поздними возвращенцами, с другой – образ Филиннион соответствует скорее представлениям ее эпохи о загробном мире и даже универсальным архетипам, чем вампирской традиции. Прежде всего, девушка принадлежала к аорой (aoroi) – «безвременно ушедшим», которые из‑за скоропостижной смерти могли сохранять подобие жизни до момента, пока бы не наступил их истинный срок покинуть мир живых13.

Более того, ее можно отнести и к агамой (agamoi) – умершим до брака. Такие всегда считались неупокоенными. Как отмечает Мирча Элиаде, «в Румынии широко распространен обряд посмертных свадеб. В Молдавии, Валахии и части Трансильвании умерших юношей и девушек символически женили на живых, в других регионах – на елях или на копьях»14. Подобные обычаи известны и в других странах15. В Италии, к примеру, еще недавно девушек, умерших до брака, хоронили в свадебных платьях*. Кроме того, в Античности склонность к посмертному возвращению приписывали также атафой (ataphoi, непогребенным) и биаиотанатой (biaiothanatoi, погибшим насильственной смертью), хотя Филиннион, судя по всему, к ним не относилась16.

Тем не менее стремление юной особы продлить существование, оборвавшееся слишком рано, перекликается с некоторыми позднейшими вампирскими сюжетами17. Подобное желание, согласно преданиям, свойственно и тем, кто добровольно ушел из жизни, погиб от удара молнии или утонул. С их именами в прошлом неизменно связывали мифы о возвращении18. Впрочем, не со всеми. А именно с теми, где возвращение объяснялось индивидуальной логикой возмездия: если у человека отняли жизнь, он вправе был требовать ее подобие обратно. «Я, мертвый, хочу вернуться и забрать то, что принадлежит мне». Но таких случаев – меньшинство.

Гораздо чаще встречались истории, в которых пробуждение мертвеца объяснялось внешней силой, обычно не зависящей от воли самого покойника. В рамках контагионистского мировоззрения (согласно которому нежить распространялась из‑за посмертной заразы) ожившие трупы воспринимались скорее как явление «коллективное». Особенно во времена эпидемий, когда, раскапывая десятки могил, люди находили тела, странным образом избежавшие разложения – независимо от судеб и возраста усопших: «Я, мертвый, возвращаюсь вместе с себе подобными, а зачем – не знаю. И, возможно, это даже не я, а нечто, вселившееся в мое тело и действующее без моего ведома» (кстати, именно так кинематограф и телесериалы позже научили нас воспринимать зомби)19.

Филиннион не походила на ходячего мертвеца, и во время встреч с Махатом ничто не выдавало ее истинной природы, так что юноша сначала даже «сильно сомневался, что имеет дело с покойницей»20. А ведь вампиры, какими бы именами их ни называли, принимали ли они человеческий облик или звериный, являлись ли вспышкой света или бесплотным шумом, казались жуткими именно потому, что столкнувшийся с таким явлением осознавал: перед ним мертвец. Даже если потом – при эксгумации – требовались более веские доказательства. Но в момент первой встречи ужас был чисто интуитивным: «Эта бабочка – вампир. Я просто знаю, и все». С Филиннион дело обстояло иначе. У нее было тело, но оно не выдавало ее состояния. Более того, Махат не пострадал от этих встреч (если не считать его трагического финального решения): она не отнимала у него ни здоровья, ни жизни. Напротив, юная покойница радовала его, желая лишь удовлетворить свою жажду любви и брака.

Флегонт использовал в своем рассказе архетип «мертвой возлюбленной», распространенный во многих культурах. В конце XVIII века его переосмыслил Гёте в «Коринфской невесте» (где прямо упоминается история Филиннион), а затем, спустя века и жанры, он дошел до нас в виде мультфильма Майка Джонсона и Тима Бертона «Труп невесты» (2005)21. Однако мотив любви явно чужд классическим вампирским историям, о которых докладывали потрясенные австрийские чиновники. Некоторые из тех возвращенцев, правда подобрав облезающую кожу и почерневшие ногти, действительно проявляли сексуальные инстинкты, но было то куда более грязно, жестоко и безэмоционально. Так происходило, впрочем, не только на Балканах. Например, в Греции существовал тип возвращенца-катаханаса (от греч. katachaino – «зевать», что отсылает к уже знакомому нам образу трупа с разинутым ртом). В тексте 1533 года (первом в западной литературе, упоминающем греческую нежить) Корнелий Агриппа, отец оккультной философии, писал:

В хрониках Крита говорится, что духи (manes), именуемые катаханами, возвращаются в свои тела и являются к женам, дабы вступить с ними в связь. Чтобы предотвратить сие и избавить женщин от их притязаний, городские законы предписывают вбивать гвоздь в сердце восставшего и сжигать его тело дотла22.

Совсем иной случай, чем с Филиннион. Как мы видим, античный мир знал немало примеров взаимодействия с умершими23. Однако все же сопоставление их с вампирами Нового времени уместнее на литературном, нежели историко-этнографическом уровне. Помимо известных преданий, могли существовать и другие, предвосхищающие вампирскую тематику в широком смысле. Но нет свидетельств, что эти поверья были настолько распространены, чтобы породить частые эксгумации и уничтожение бродящих по земле трупов. Суть в следующем: что бы ни выдумывали писатели (а литературные мотивы бесконечны), у нас нет данных о том, что «охота на мертвецов» в античном мире когда-либо была системной практикой для защиты людей. Как резюмирует филолог Томмазо Браччини, посвятивший греческим «вампироидам» важные исследования, «хотя в некоторых античных текстах и можно найти отдельные элементы, сходные с вампирскими поверьями, логика, связующая их, тем не менее отсутствует. В поздних же традициях она есть: кризис общины → обнаружение аномального трупа как причины → уничтожение трупа как решение. В Античности такого нет»24.