Ветер на Миконосе стих. Он уже успел отшлифовать каменные выступы острова, и теперь они блестели, точно глаза того, кто тысячу раз видел возвращение мертвецов. Обо всем этом не ведал Жозеф Питтон де Турнефор, знаменитый профессор парижского Сада растений, который в 1700 году отправился в долгое путешествие на Восток. Он задался целью собрать новые экзотические образцы для своей и без того огромной ботанической коллекции. Пройдя через всю Османскую империю вплоть до Грузии, ученый уже возвращался и плыл в сторону Стамбула. Но в том месте, где в Эгейское море врываются Кикладские острова, он стал свидетелем одного из самых известных эпизодов вампирской литературы. «Главный герой этой истории, – рассказывает ботаник, – крестьянин с Миконоса, человек скверного нрава и задира (что, впрочем, обычное дело, когда речь заходит о подобных личностях). Его убили в поле – неизвестно кто и как. Через два дня после погребения в городской часовне поползли слухи, что ночью видели, как он бродит по острову, заходит в дома, опрокидывает мебель, гасит лампы, хватает людей сзади и творит прочие пакости»1.

Вот так, словно шпионский триллер, начинается знаменитый рассказ, который – за несколько веков до того, как остров превратился в гламурную Мекку молодежного туризма, – представил ученой Европе образ Миконоса и Киклад в мрачных тонах. Некоторые предполагали, что это вулканическая почва островов сохраняет тела погребенных, другие отрицали такую версию, считая все описанное культурным конструктом, который укоренился в данной местности независимо от природы почвы. Так или иначе, возвращенцев здесь было в избытке. Или, по крайней мере, не тронутые разложением трупы попадались не так уж редко. Особенно на Санторини, где даже сложилась отдельная профессия: то были люди, ответственные за вскрытие могил и сожжение подозрительных останков. Отсюда пошло выражение «отправлять вампиров на Санторини», что изначально имело прямое значение – перевозить их туда, где от них наверняка избавятся. Позже выражение обрело ироничный смысл и стало означать напрасное, никому не нужное занятие. Нечто похожее на «толочь воду в ступе», «носить воду в море» или «носить дрова в лес»2. Или – «продавать снег эскимосам». Кто знает, рассказывают ли современные экскурсоводы посетителям Киклад об этих древних поверьях? Пугают ли их тем, что Санторини был «островом мертвых»?

Но вернемся к нашему крестьянину. Итак, он бродил по Миконосу и непрестанно досаждал жителям острова. Сначала – простолюдинам, а затем, будучи, видимо, по натуре противником классового деления общества, и местной знати. Мессы, конечно, служили, но все без толку.

После долгих совещаний старейшин, священников и монахов решили выждать – не то по древнему ритуалу, не то по чьей-то прихоти – девять дней после погребения. На десятый день в часовне отслужили мессу, чтобы изгнать демона, который, как считалось, засел в этом злосчастном теле. После мессы труп подняли из могилы и постановили вырвать ему сердце. Местный мясник, старый и неумелый, вместо груди вспорол ему живот, долго копался в кишках, не находя того, что искал, пока кто-то не подсказал ему, что нужно проткнуть диафрагму. Когда сердце наконец извлекли, все присутствующие остолбенели от торжественности и важности события. Труп, впрочем, вонял так сильно, что пришлось жечь ладан, но дым, смешавшись с запахом разложения, лишь усилил смрад и начал дурманить головы бедняг. Их воображение, потрясенное зрелищем, одно за другим порождало видения. Они клялись, что густой дым исходит из самого тела, а мы и не осмелились возразить и сказать, что это всего лишь ладан. В часовне и на площади перед ней все кричали: «Вриколакас!» – так здесь называли этих мнимых возвращенцев3.

Крики сотрясали небо; крыша часовни, казалось, вот-вот рухнет. Или, как можно представить, вылетит, точно пробка из бутылки шампанского, открытого в честь дорогого гостя. Кровь несчастного была ярко-красной, уверяли очевидцы. Тело же – теплым, как у живого человека, божился мясник. «В итоге все пришли к выводу, что мертвец виновен в том, что умер не окончательно или, точнее, что позволил дьяволу себя оживить – так здесь рассуждают о вриколакасах». Возбуждение достигло предела, и некоторые вспомнили, что, когда тело перевозили из деревни в церковь, оно не было окоченевшим, а это считалось верным признаком проклятия. Турнефор, усмехаясь, отмечал:

По-моему, если бы нас там не было, они бы дошли до того, что сказали бы, будто труп и вовсе не источал зловоние, – до того эти несчастные потеряли голову, что не в силах были думать ни о чем, кроме возвращения мертвецов. Мы же, стоя рядом с трупом, едва не задохнулись от вони. Когда нас спросили, что мы думаем об этом мертвеце, мы ответили, что он «мертв, как гвоздь» [très bien mort]. Но, желая успокоить (или хотя бы не разжигать) их воспаленное воображение, добавили, что нет ничего удивительного в том, что мясник почувствовал тепло, копаясь в гниющей плоти, или что оттуда шел пар, как от навоза, если его потревожить. А то, что они называли «алой живой кровью», являлось просто вонючей жижей4.

Вряд ли слова Турнефора успокоили живых. А уж мертвого – и подавно. Единственным решением оказалось отправиться на пляж и сжечь сердце зловонного буяна. Что и было сделано. Но и этого оказалось мало. Напротив, проделки покойника стали еще наглее, впрочем, смертельными они все же не были: он бил людей по ночам, ломал двери, разбивал окна, рвал одежду, опустошал кувшины и бутылки. Типичное поведение полтергейста, свойственное таким возвращенцам. В соответствии с греческой традицией, их присутствие могло вызывать скисание продуктов – молока, вина и сыра. Похожие эффекты, как ни странно, в представлении местных жителей, случались, когда у женщины начиналась менструация. Этнографы связывают это с идеей «нечистой крови», влияющей на то, что ее окружает5.

«То был очень злой мертвец: он пощадил, кажется, только дом французского консула, где мы и жили». Отчасти, наверное, потому, что такие вампироиды чутко реагировали на религиозную принадлежность. «Лжевоскресшие», как их называл иезуит Франсуа Ришар, в этих краях были исключительно православными христианами6. Ни католики, ни мусульмане, жившие на тех же островах, не имели склонности к возвращению после смерти. Говорили даже, что один православный (а вероятно, и не он один), чувствуя приближение смерти, специально перешел в католичество, чтобы его похоронили на католическом кладбище. Все – лишь бы не стать живым мертвецом7.

«Я никогда не видел более жалкого зрелища, чем Миконос в те дни: словно у всех жителей острова одновременно расстроилось воображение, даже самые здравомыслящие из них казались пораженными наравне с остальными. Это была настоящая болезнь мозга, опасная, как безумие или бешенство», – заключает Турнефор. Каждый день кто-нибудь жаловался на новую выходку, учиненную зловредным покойником. И вот, как по сценарию, целые семьи покидали дома, устраиваясь на ночлег прямо на городской площади – все вместе. Но почему же, вырвав сердце у этого неугомонного мертвеца, его так и не смогли отправить обратно в ад? Поразмыслив, знатоки объявили, что

…в обряде была допущена роковая ошибка. По их словам, мессу следовало отслужить лишь после того, как у нечестивого вырвут сердце: тогда, мол, дьявол был бы застигнут врасплох и изгнан навеки. Вместо этого мессу начали сразу, дав тем самым демону, как они утверждали, время ускользнуть и вернуться потом, когда ему заблагорассудится8.

Был ли среди них хоть кто-то, кто знал, как положить конец этому ужасу? Собрания следовали одно за другим, а затем и процессии, посты, освящения домов и общественных мест. Щедро они кропили святой водой все вокруг, заливая ее даже в рот бедного покойника. Лишенный сердца, он, казалось, уже и сам пресытился этой вакханалией. И все же кто-то, несомненно, извлекал выгоду из всего этого хаоса. Хотя бы объедаясь вином и сыром, брошенными в домах хозяевами, которые в спешке отступали перед неупокоенным проказником:

Мы не уставали твердить властям, что в цивилизованном мире в подобных случаях выставили бы ночную стражу, чтобы выяснить, что творится в городе. В конце концов они арестовали нескольких бродяг, якобы причастных к беспорядкам. Однако главными зачинщиками они не были. Либо же их отпустили слишком рано, потому что уже через два дня, возмещая тюремный голод, они вновь принялись опустошать кувшины с вином у тех, кто по глупости покинул свои дома на ночь. Люди опять обратились к молитвам.

Однажды, когда после бесчисленных заклинаний в могилу тревожного мертвеца воткнули множество обнаженных мечей (а покойника выкапывали по три-четыре раза на дню, по прихоти первого встречного), вдруг некий албанец, случайно оказавшийся на Миконосе, возьми да и заяви с важностью знатока, что пользоваться христианскими мечами в таком деле – безумие. «Неужели вы, слепцы, не понимаете, – вещал он, – что эфесы этих мечей имеют форму креста, а значит, не дают дьяволу покинуть тело? Почему бы вам не взять турецкие ятаганы?» Впрочем, совет и этого мудреца ни к чему не привел: вриколакас ничуть не унялся. Люди погрузились в глубочайшее отчаяние.

Уже не зная, к какому святому взывать, жители вдруг, словно сговорившись, начали кричать, что ждали слишком долго и пора сжечь вриколакаса целиком – пускай тогда дьявол попробует вернуться! Лучше уж прибегнуть к этой крайней мере, чем превратить остров в безлюдную пустыню. И правда, некоторые семьи уже собирали вещи, намереваясь перебраться на Сирос или Тинос. По приказу властей тело доставили на окраину острова Святого Георгия, где разожгли огромный костер, пропитав ветки смолой – боялись, что просто дерева будет недостаточно. Останки несчастного бросили в пламя, и вскоре от них не осталось и следа. Все случилось 1 января 1701 года.

Мы видели тот огонь, возвращаясь с Делоса, и это действительно был костер освобождения: после него никто больше не жаловался на вриколакаса, разве что говорили, будто в тот раз дьяволу досталось по заслугам, да сочиняли насмешливые песенки в его адрес9.

Эгейский регион кишмя кишел вампирами. Точнее, вриколакасами (в единственном числе – вриколакас (vrykolakes), но вариантов, как свидетельствует сам Турнефор, множество). Любопытно, что речь идет о более южных территориях по сравнению с теми, что мы исследовали до сих пор, – о Греции, колыбели древних мифов. Нельзя ли предположить, что, по крайней мере, некоторые типы вампиров восходят к мифологическим образам классической Эллады?