Чума – это состояние души. Так, по тонкому наблюдению Камю, солнце чумы приглушает все краски, гонит прочь все радости*, 22. Время останавливается, и прошлое являет себя миру, возвращая своих мертвецов. Идея проста: если сегодня, завтра и послезавтра люди в деревне мрут как мухи, виновата, без сомнения, проклятая сила, затягивающая живых в пахнущие гнилью могилы. А там уже их ждут те, кто ушел под землю раньше, – ненасытные к свежей плоти, пожирающие ее с хрюканьем свиней23. Эти глухие звуки, доносящиеся из недр земли, будто удары хлыста самого дьявола, предвещают чуму и задают эпидемии навязчивый ритм. Ведь чуму можно услышать – то, как она нарастает и ярится, удар за ударом24. Вот в основных чертах элементы поверья, распространенного особенно в так называемой «Germania Slavica» (как ее именует немецкая историография) или, в польском варианте, «Slavia Germanica». Речь идет об обширной территории, простирающейся дугой от Гессена до Украины. Нас же интересуют северо-восточные регионы Священной Римской империи. Оттуда просвещеннейшая Пруссия вещала всему остальному миру о том, как на самом деле устроена жизнь и насколько глупыми являются фантазии необразованных людей. Свет своих научных изысканий Пруссия распространяла как можно дальше – и на восток, и в земли Речи Посполитой. Тем не менее эти фантастические, с точки зрения пруссаков, рассказы – с небольшими вариациями – циркулировали в обозначенных землях уже с середины XV века. А может, и раньше: самый первый из известных источников (хотя еще не связанный с чумой) переносит нас в Богемию середины XIV века:

1344 год. В Левине умерла и была похоронена женщина. Однако вскоре она стала подниматься (surgebat) из могилы и душить людей, бродя по городу из конца в конец. Когда ее пронзили колом, из нее хлынула кровь, точно из живого дикого зверя. При вскрытии могилы также обнаружилось, что она сожрала больше половины своего савана, который к тому же был пропитан кровью. Когда ее попытались сжечь, дерево никак не загоралось. По сообщениям пожилых свидетельниц, чтобы разжечь огонь, пришлось использовать церковную черепицу. После того как ее пронзили колом, она все еще продолжала возвращаться, но после сожжения зло прекратилось25.

Подобные повествования сделались особенно популярными с середины XVI века, проникнув даже в городскую среду26. Речь идет о вере в существование чудовищ, которых в немецком языке стали называть schmatzende Tote («чавкающие, пожирающие мертвецы») или, со временем, – Nachzehrer (нахцерер). Так именовали тех, кого при эксгумации заставали в могиле – иной раз даже сидящими в удобной позе – за поеданием (zehren – «истощать») своего савана (а порой и собственной плоти, саванов соседей по могиле или даже самих этих соседей). Целью подобного действа было утащить за собой живых. Здесь прослеживается двойное значение слова nach – это и «после» (после такого ритуала никого не останется в живых), и Nacht – «ночь»27. Поначалу мертвецы не приходили в дома к живым, хотя со временем научились и этому. Они просто пожирали свою погребальную ткань, а через нее – будто и весь прочий мир. Все это еще раз подтверждает, что вампироподобные существа могли влиять на живых даже на расстоянии. «Nachzehrer немыслим без симпатической связи», – резюмирует Томас Шюрманн, посвятивший этим посмертным жующим монстрам важное исследование28.

С тех пор утвердился обычай зажимать челюсти всем, кто по тем или иным соображениям мог проявить посмертную прожорливость. Для этой цели использовали камень, кирпич или ком земли. Дальше – на востоке – в дело шли зерна злаков или чеснок, который применяли как средство против чумы благодаря его отпугивающему, резкому запаху. Считалось, что он действует на расстоянии и нейтрализует миазмы, вызывающие болезнь (хотя на самом деле лишь маскировал зловоние гноящихся ран или непогребенных тел). Вероятно, по этой же причине чеснок наделялся «антидьявольскими», «антиколдовскими» или «антивурдалацкими» свойствами.

Конечно, так происходило не везде29. Но в большей части Румынии эти поверья, безусловно, были распространены30. В 1885 году шотландка Эмили Джерард упомянула о чесночной силе в своих «Трансильванских суевериях», которые вдохновили Брэма Стокера31. Благодаря последнему чеснок в западном воображении стал главным оружием против вампиров – по крайней мере, литературных. В кино же вампиры чаще страдали от более зрелищных эффектов, вызванных святой водой и крестами. Со временем чеснок утратил свою силу – отчасти потому, что исчез из рациона подростков, для которых в основном и создавались такие фильмы, а отчасти из‑за своего слишком невзрачного вида: венок из чеснока казался недостаточно внушительным средством для защиты людей, которые уже массово переместились в города. Да и убивать изможденных красавцев-вампиров, живущих в роскошных виллах с видом на лес, сделалось куда сложнее – особенно в мультикультурном мире, где нечисть в итоге даже примирилась с христианской символикой32.

Между тем из‑за изменений в патосфере (балансе различных болезней, взаимодействующих в определенный период) со второй половины XVIII века чума стала встречаться в Европе все реже, а вместе с ней исчезали и сумеречные страхи жителей континента33. Теперь, например, говорили о «вампироидах», разносящих холеру34. Или – в другом историческом контексте (например, в США XIX века) – о нежити, распространяющей чахотку (туберкулез)35. Так или иначе, в эпоху, когда представления о передаче болезней были крайне смутными, трупы справедливо считались источником заразы и смерти. Конечно, это тавтология, но звучит почти научно. Так, по крайней мере, полагают те, кто видит в кремации проявление «морального витализма»: якобы эта практика, возникнув из суеверий, эволюционно привела к уничтожению действительно опасного патогена. Прошлые поколения, мол, заметили, что после предания мертвецов огню эпидемии стихали. Осталось просто сложить: «два плюс два». И получалось, что чем больше сожженных трупов, тем меньше болезней36.

Однако даже двух точек зрения – эпидемиологической и историко-антропологической – недостаточно для интерпретации этого явления. С первой из них кремация могла бы предотвратить распространение болезней, если бы проводилась повсеместно и до погребения. Но эксгумация уже захороненных тел и их осмотр (часто в рамках публичных мероприятий) с целью решения дальнейшей судьбы трупа – предать его земле или огню – скорее усугубляли риск, распространяя патогены, которые иначе остались бы под землей.

С точки же зрения историко-антропологической «вампирские костры» являлись лишь одним из десятков способов символического уничтожения зла. В Центрально-Восточной Европе этот ритуал отражал эволюцию представлений о «заражающих субъектах» – маргиналах, чье уничтожение, даже при самых натянутых интерпретациях, никак не могло повлиять на течение эпидемий, будь они реальными или мнимыми. Следовательно, стоит взглянуть на это явление под другим углом37.

Вернемся в прошлое. Не сильно далекое – позднее Средневековье, эпоху «общества преследования», как назвал ее Роберт И. Мур. В эпоху, где насилие и исключение из социума стали инструментами борьбы с «массовой ересью»38. Для примера посмотрим на то, что происходило в начале XIV века в Аквитании: прокаженных там обвиняли в заговоре с целью захвата власти39. А в Бретани тех же больных изгоняли на окраины поселений через ритуал, имитирующий похороны40. И вот, согласно народным обвинениям, именно эти «не-живые» (статус, схожий с положением упомянутых нами «вампироидов») отравляли колодцы и пищу – якобы с помощью (абсурдная идея!) мусульман. Проще говоря, «других». Та же логика преследования сообщала и о сговоре мусульман с евреями41. На последних – с приходом Черной смерти – и вовсе возложили ответственность за эпидемию, оправдывая тем самым чудовищные погромы42. Позже, после исчезновения многих еврейских общин и их миграции на восток, почтенные европейцы перенесли свой гнев на другую маргинальную группу, против которой уже давно направляли свои «очистительные» гонения. Так на небосклоне человеческих несчастий зажглась новая звезда. И ей требовалось немедленно придать подобающий статус43.