Король – всегда король. И каждое его желание – приказ. Крепко сжимая скипетр, он требовал от именитых профессоров не просто составить документ, но сделать это немедленно, не отступая ни на букву от его мыслей. Сказано – сделано! В рекордные сроки – 11 марта 1732 года – был обнародован доклад, формально одобренный всеми четырьмя классами Научного общества (физико-медицинским, математическим, историческим и филолого-ориенталистским). Текст был подписан от их имени авторитетным теологом Даниэлем-Эрнстом Яблонским. Кстати, в те же годы он пытался примирить кальвинистов и лютеран – разумеется, в антикатолическом ключе.

В документе вежливо, но уверенно разбирался отчет Флюкингера по пунктам. В докладе Академии утверждалось, что отсутствие разложения у Арнольда Паоле было вызвано естественными причинами; воздух, скопившийся в полостях тела (как тогда считали, в аорте и сердце), и гнилостные газы при пронзании груди колом могли вырваться через гортань, вызвав стон, о котором упоминали свидетели; кровь в груди у эксгумированных тел – не редкость, поскольку именно там она обычно застаивается после смерти; а ночные видения явились, к примеру, следствием «меланхолического темперамента». Проще говоря, хотя члены Общества и не видели те эксгумированные тела, а судили о ситуации лишь по несовершенному отчету, все же они считали, что шума по этому поводу было излишне много. И в любом случае суеверия следовало пресечь, чтобы избежать беспорядков. Поэтому ученые мужи уверенно заявили: эти мертвецы – не зловредные потусторонние существа (Maleficanten)16.

Что ж, первый уровень прочтения и в самом деле поражает современным «научным» подходом. Стало быть, примите комплименты, господа академики. Но есть и второй, более глубокий уровень, раскрывающийся в одной, будто бы небрежно брошенной фразе: «Достоверно известно, что ни появление этих кровососов, ни их природа не доказаны и в истории нашей страны или других реформатских стран о них нет никаких упоминаний»17. На первый взгляд – просто констатация факта. Но это лукавство. Поскольку не совсем корректно утверждать, будто в странах реформатского вероисповедания не было свежих воспоминаний о явлениях, схожих с вампиризмом. Более того, вице-президент Общества уже писал о беспокойных мертвецах Германии в своей запрещенной книге, которую академики не могли не знать18. Даже в черновиках, оставшихся неопубликованными, авторы официального документа сами упоминали этих существ19. Таким образом, по сути, эти немногие тщательно отобранные слова выдавали политический умысел доклада, давая понять, что подобные эпизоды могут происходить только на территориях, не принявших Лютеранскую Реформацию, то есть в странах, которые уже по факту своего непротестантского статуса выглядели реакционными и готовыми верить любой нелепице.

Был ли это укол в адрес православных? Не особенно, поскольку те держались в стороне от властных игр. Зато выпад против католиков был очевиден. И на то имелись причины – старые и новые. Ведь Общество всегда занималось «разоблачением папистских суеверий», как назвал бы это Томазиус. Но также важно было и то, что новость касалась региона, управляемого Габсбургской монархией, которая все еще оставалась под духовной опекой Рима: во всем виноваты эти набожные австрийцы, целующие папскую туфлю. Пруссаки, если говорить прямо, были только рады трудностям, с которыми сталкивались их вечные враги-друзья в управлении юго-восточными землями. Schadenfreude – «удовольствие от чужих неудач» – вот слово, которое немецкая языковая изобретательность, всегда умеющая найти баланс между противоборствующими силами, использует в таких случаях.

Прусских властей не волновало, что в юго-восточных регионах католиков можно было пересчитать по пальцам. Гораздо важнее было то, что одним из главных героев этой мутной истории являлся Карл Александр, который, получив сильную поддержку от австрийских Габсбургов и их родни в борьбе за герцогство Вюртемберг, еще в 1712 году, будучи их офицером, осмелился перейти в католицизм. И теперь ему ясно давали понять: вопреки старому принципу «чья власть, того и вера», даже если он взойдет на трон (что и случилось вскоре, в 1733 году), герцогство должно остаться лютеранским. Иными словами, заявление Королевского научного общества гласило: все это католическая чепуха, у нас, трезвых реформатов, такого никогда не было и быть не должно – даже в Вюртемберге. Вот и все.

Послание было напрямую адресовано Карлу Александру. Но касалось оно и Франца Стефана, который как раз направлялся в Силезию и Моравию, где ему вскоре доложили бы о местных «воскрешениях» и попросили бы выступить посредником между университетами и академиями, чтобы добиться в конце концов от какого-нибудь ученого мужа указаний, как справиться с этой необычной ситуацией. Историк Адам Мезеш так резюмирует происходившее: «Протестантская академия в протестантском же королевстве высказала публичное недоверие и фактически унизила доклад „Visum et repertum“, чему герцог Лотарингии стал свидетелем, а после отправился в Моравию. Несомненно, Академия намеренно подготовила свое заключение, чтобы Франц Стефан отвез его с собой в Вену»20. И какими же были последствия такого унижения? А такими, что когда он узнал о распространении посмертной магии и ужасных практиках, имевших место на этот раз в северо-восточных владениях Габсбургов, то попросту промолчал. Словом, позаботился о том, чтобы новость не распространилась. Чтобы новый скандал не обрушился ни на католическую веру, ни на Габсбургскую монархию. Выходит, тишина и молчание. Фридрих Вильгельм победил.

Какой из этого следовало сделать вывод? Очевидно, что вампиры были порождением мракобесия Рима, распространявшего мрачные сказки о трупах, способных сеять эпидемии и убивать на расстоянии. Отсюда и то категоричное заключение: «В истории нашей страны или других реформатских стран о них нет никаких упоминаний». Выходит, все это выдумки – вроде легенды о женщине, погребенной заживо, которая «уже будучи в могиле, пожирала саму себя (то есть, предположительно, свои внутренние органы, из‑за чего почти все жители той же деревни умерли)»21. И уж тем более подобные истории сразу переводились в разряд небылиц, если кто-то с болезненной фантазией приписывал этим случаям дьявольское происхождение, утверждая, что та женщина была не «обычной» ожившей покойницей, а трупом, который сам демон коварно одушевил во время чумной эпидемии.

«У нас такого нет», – твердили профессора Общества, в груди которых билось реформатское сердце. Убедительно. Вот только один нюанс: случай женщины, обвиненной в аутофагии, был описан (по крайней мере, как пересказанное событие) вместе с демонологической этиологией как раз одним из их же лагеря. И отнюдь не последним невеждой в богословии. Кем? Самим Мартином Лютером. Весьма странно, не так ли? А что, если вера в беспокойных мертвецов имела какое-то отношение и к германской культуре – не важно, реформатской или нет?