Теории заговора – отнюдь не нашего времени изобретение. Об этом среди прочего свидетельствует охота на ведьм, развернувшаяся в Западной Европе с середины XV века по крайне сложным, до сих пор горячо обсуждаемым историками причинам44. Вот тогда-то на сцену выходит новый главный персонаж: сама ведьма. Можно ли было придумать более подходящего кандидата на замену (или хотя бы в дополнение) евреям и прочим «другим» в роли виновников эпидемий и необъяснимой смертности? Вряд ли. Именно так власти – и светские, и религиозные – стали проявлять маниакальное внимание к ведьмам (а заодно и к зловредным «отравителям», служащим дьяволу). Их преследовали и травили – живых ли, мертвых, – лишь бы не пришлось гоняться за теми, кто не желал покорно подставлять горло под нож, как ягненок45.
В уже упомянутом «Молоте ведьм», источнике конца XV века, приводится такой случай:
Вот, например, один из нас, инквизиторов, нашел селение, которое, вследствие высокой смертности среди населения, почти вымерло. Там ходила молва, что одна похороненная женщина постепенно проглатывала свой саван в гробу и что чума до тех пор не прекратится, пока женщина эта полностью не проглотит савана. После совещания местных властей могила женщины была разрыта. Присутствующие увидели, что уже почти половина савана была проглочена трупом. Когда староста это увидел, он вытащил, в возбуждении, меч, отрубил трупу голову и выбросил ее из могилы, после чего чума тотчас же прекратилась. При последовавшем инквизиционном процессе обнаружилось, что женщина эта в продолжение долгого времени была кудесницей и чародейкой [sortilegiam et magam fuisse]. Власти не преследовали ее. Значит, с Божьего попущения, грехи этой женщины пали на невинных, которые и понесли за нее наказание46.
Итак, в «Молоте ведьм» перед нами уже четкая концептуальная структура, ставшая результатом сложной теолого-нарративной переработки. И вот основные пункты этой структуры:
1. Чума, как позже считали Лютер и Парацельс, – это Божья кара.
2. Ее разносят нахцереры.
3. Они действуют (особенно это явно обозначено у Лютера) по дозволению, данному Богом дьяволу.
4. Дьявол, в свою очередь, овладевает телами и душами недостойных людей и ведьм, как наиболее подверженных его влиянию.
5. В данном контексте речь идет о женском трупе, что возвращает нас к гендерной проблематике в размышлениях о бедных Милице и Стане.
6. Распространитель заразы может быть признан ведьмой даже посмертно: часто не репутация при жизни, а именно обнаружение «девиантного тела» запускает демонический нарратив.
7. События происходят, чтобы наказать живых за то, что те не покарали слуг дьявола вовремя, то есть до их естественной смерти47. В Библии сказано: «Колдунью в живых не оставляй» (Исх. 22: 17), но люди пренебрегли этими словами. И потому им пришлось исправлять свою ошибку.
Примечательно, что после создания связи между нахцерером и умершей ведьмой даже те, кого при жизни не обвиняли в колдовстве, посмертно получали ярлык колдуньи. Так случилось и с женщиной из Левина, которая в середине XIV века якобы «возвращалась» из могилы – убивать людей. В первоначальной версии (1360‑е годы) дьявол не фигурировал, но в хронике 1530‑х, позже переведенной на немецкий, объяснялось, что все произошло из‑за ее занятий «черной магией» (Teuffelicher Zäuberey) и что к тому времени она уже стала Zäuberin, то есть ведьмой48.
Стоит признать, что в основном «оживающими» мертвецами оказывались женщины, особенно в период наибольшего слияния образа нахцерера с образом «современной» ведьмы (со второй половины XV до начала XVII века). Позже ряды колдунов пополнили мужчины и дети, что отражает определенные изменения в нарративе. В любом случае их действия включали поедание как самих себя, так и соседей по могиле, «высасывание» жизни из живых людей и даже животных, происходившее на расстоянии. Вероятно, зияющие рты эксгумированных трупов подпитывали подобного рода фантазии, создавая впечатление, что эта черная бездна может поглотить весь мир.
Как отмечал Михаил Бахтин, рот (наряду с глазами) – это дверь, ведущая по ту сторону зубов, в нутро человека, в «адову пасть». Ученый отмечает, что сам акт поглощения и глотания связан с образом смерти и рождения (обновления жизни) в сложном единстве амбивалентного материально-телесного низа (поглощающего и рождающего)49. Поэтому челюсти умершего смыкали предметами, которые не давали бы ему жевать, либо клали в рот покойника записки с заклинаниями и молитвами или подобие еды, чтобы он не искал другую пищу50.
Однако есть и еще кое-что, связанное с саваном. Именно это посмертное облачение, проваливаясь в ротовую полость покойника, создавало представление о притягательной силе мертвого «нутра» и порождало соответствующие представления и легенды. Это позволяет говорить о том, что образ нахцерера формировался на основе погребального обряда и на том, какой, собственно, способ погребения был распространен в той или иной местности. Например, в обществах, где саваны не использовали, а хоронили в деревянных гробах или прямо в земле, «пожиратели саванов» (хотя категория нахцереров значительно шире) просто не могли возникнуть. В таком случае пришлось бы искать иные формы опасного возвращения мертвецов51. Несмотря на изначальную связь с конкретной погребальной практикой, со временем саван стал универсальным объектом для представлений о «живых» мертвецах. Будучи «саркофагом, одеянием и погребальной маской одновременно, он своей способностью придавать форму тому, что ее лишено, постепенно заместил собой само тело. Как если бы кто-то вернулся с того света, облаченный в гроб»52. Даже современный образ призрака в простыне – это отголосок представлений о саване. Образ, упрощенный до театрального атрибута – особенно после популяризации Хеллоуина в США. Незатейливый, яркий и запоминающийся. Вдобавок такой костюм призрака легко сшить самому53.