Придворный шут во главе одной из самых престижных научных академий Европы? «Вот умора!» – наверняка подумал, натягивая армейские сапоги, король-солдат Фридрих Вильгельм I. Он терпеть не мог тех, кто терял время в библиотеке вместо поля боя, и, едва взойдя на прусский трон, урезал финансирование Королевскому научному обществу. Бедного Лейбница – вернее, вампиризированного, если учесть своеобразные нравы того времени, – это заставило бы перевернуться в гробу. Всего два года назад он достойно занимал пост президента, пока в 1716 году не отправился в мир тех, о ком не говорят ничего, кроме хорошего.
Не то чтобы Якоб Пауль Фрайхерр фон Гундлинг, посмешище при дворе короля, слыл бескультурным и необразованным человеком. Напротив, он был историком, умело льстившим тем, кто заказывал ему труды. И это вполне устраивало Фридриха Вильгельма. Но больше всего королю нравилось, что этого бедолагу можно выставлять на позор ради хохота друзей. Где же происходило сие «благородное» действо? Да вот хоть в Табачной коллегии. При покойном отце короля, Фридрихе I, это был клуб для светских бесед, куда, впрочем, допускались и дамы. Однако при Вильгельме I высокое собрание превратилось в сборище пьяных вояк, ищущих развлечений, грубых шуток и повода подраться.
И здесь Гундлинг стал идеальной жертвой. Известен, к примеру, случай, когда ему поручили произнести речь за и против существования призраков. Он же напился до беспамятства – так, что его пришлось нести в покои. Там его поджидал «призрак», покрытый простыней. Он выскочил из темноты у самых ног Гундлинга, и тот – от страха и неожиданности – завопил, точно одержимый. Каков розыгрыш! Или вот однажды «коллеги», воспользовавшись его обычным пьяным состоянием, тайком выкрали у него ключ камергера и повесили ему на шею другой ключ – огромный, вырезанный из дерева. Еще Гундлингу как-то подсунули одетую в его же одежду обезьяну, выдав животное за его сына, и заставили целовать ее. А вечер, когда ему в кровать подложили двух медвежат – просто, чтобы напугать…1
Список унижений и побоев можно продолжать долго. Но в этом нет никакого смысла. Да и несправедливо это по отношению к Гундлингу, который страдал от подобных выходок. Настолько, что даже попытался сбежать, но его поймали и силой вернули во дворец, ибо без разрешения никто не мог оттуда уйти.
«Когда мир был на пять веков моложе, все жизненные происшествия облекались в формы, очерченные куда более резко, чем в наше время. Страдание и радость, злосчастье и удача различались гораздо более ощутимо; человеческие переживания сохраняли ту степень полноты и непосредственности, с которыми и поныне воспринимает горе и радость душа ребенка». Так начинается классический труд по истории Средневековья, объясняющий, что нынешние эмоции – лишь бледные потомки страхов прошлого, когда ночной ужас сжимал грудь, а праздничная эйфория вызволяла из лимбической системы первородные, самые примитивные реакции*, 2. И между этими полюсами – лишь пустота, повторяющаяся обыденность. Именно в таком эмоциональном контрасте, а не в научных теориях кроется ключ к пониманию веры в вампиров.
Впрочем, в 1718 году Гундлинг все же был назначен президентом Королевского общества наук и даже пытался там работать. Но в 1731‑м он скончался от язвы желудка. Наконец-то покой? Нет! Его труп сделали объектом насмешек, выставив в бочке («Судьба всех пропойц вроде него!» – пояснили они без тени стыда) на шутовских похоронах, которые даже собутыльникам Гундлинга показались истинным издевательством. Среди прочих на похоронах был и эссеист Давид Фасман, приятель Гундлинга по Табачной коллегии. Он произнес надгробную речь… а затем занял его пост. Впрочем, ненадолго, что лишь доказывало, насколько тяжелой была эта должность. Вскоре Общество осталось без руководства.
19 января 1732 года, в то время как мир уже готовился узнать о «воскресших» из Медведжи, монарх, оставив пост президента вакантным, назначил вице-президентом последнего из своих лакеев – бывшего австрийского монаха, перешедшего в лютеранство, – Отто фон Грабен цум Штайна. Эта история любопытна тем, что Фридрих Вильгельм поставил во главе научного собрания (а ведь оно, по крайней мере в теории, должно было развеять мрак обскурантизма) человека, которого годом ранее оштрафовали на огромную сумму за его двухтомный труд «О царстве духов», в итоге запрещенный и изъятый из обращения как рассадник суеверий3. Король, словно нарочно, демонстрировал презрение ко всем этим «профессорам»4.
Завершает ту череду мрачных событий еще одна кончина: в конце 1731 года христианской смертью почил Фридрих Людвиг, сын герцога Вюртембергского Эберхарда Людвига, который таким образом остался без прямых наследников. И вот принц Карл Александр, генерал-губернатор Белграда и сербских земель, внезапно осознал, как ему повезло: будучи кузеном герцога, он мог теперь претендовать на престол5. Чтобы подготовить почву для своего восхождения на трон, Карл Александр отправился в путешествие по протестантским дворам Священной Римской империи, где – еще до публикации в Glaneur historique отрывка из «Visum et repertum», вызвавшей международные споры, – рассказал о том «перевернутом мире», которым ему довелось управлять. Там, начиная с событий в Кисильеве, ему приходилось проводить расследования, удовлетворяя как жалобы местных жителей, так и запросы центральных властей6. Кровавое «Рождество воскрешения» в Медведже стало главной темой этих светских бесед. «Боже упаси и избавь, но что это за истории, Ваше Высочество?» Вскоре благодаря дипломатическим информационным каналам новость достигла главных европейских столиц7.
Карл Александр, к примеру, поделился своими страхами и опасениями в Штутгарте, чем вызвал живейший интерес8. А также и в Берлине, на встрече с Францем Стефаном, герцогом Лотарингии, Бара и Тешена. Последнее из упомянутых герцогств находилось в Силезии, давно страдавшей от ветров той самой «посмертной магии». Именно с поддержкой Франца Стефана – гаранта будущего баланса сил в Центральной Европе благодаря его близости к Карлу VI Габсбургу, австрийскому эрцгерцогу и императору Священной Римской империи, – Карл Александр, вооружившись докладом Флюкингера, добился одобрения Фридриха Вильгельма на свое восхождение на трон9. Так вампиры были допущены ко двору Пруссии.
Вполне вероятно, что именно тогда, или, во всяком случае, в те дни, Фридрих Вильгельм впервые услышал о сербских возвращенцах. Можно только представить себе, как он нахмурился. Монарх на самом деле презирал все эти слезливые истории о мертвецах, ведьмах и похотливых демонах. Но еще больше его раздражали решения, принятые периферийными судами без запроса разрешения у столицы. Культурные дебаты тоже, казалось, подталкивали к менее снисходительному отношению к верованиям, которые теперь считались пережитком прошлого. Еще в 1701 году в своей проницательной диссертации «О преступлении колдовства» юрист и философ Кристиан Томазиус, хотя и не отрицал существования дьявола (а кто в те времена мог себе это позволить?), назвал суеверием папизма (superstitio papalis) – то есть самым что ни на есть католическим суеверием – идею о том, что дьявол может принимать телесный облик, заключать сделки с людьми и вступать с ними в плотскую связь. «Дух плоти и костей не имеет» (Лк 24: 39). Эта фраза будет звучать эхом во всех дебатах XVIII века о могуществе темных сил, в спорах, которые, не завершившись и поныне, превратились в долгое противостояние между «демонистами» и «а-демонистами»10.
Томазиус, однако, заключал: «Мы считаем преступление колдовства чистой выдумкой [pro fabula habemus]»11. И под влиянием этих размышлений уже в 1714 году – подобно тому как Людовик XIV поступил во Франции в 1682‑м – Фридрих Вильгельм издал указ об «искоренении злоупотреблений в процессах против ведьм», передав все решения о пытках или казнях подозреваемых в ведение Берлина12.
В свете таких событий визит претендента на трон герцогства Вюртембергского мог бы стать поводом разобраться и с этими новыми – еще неизвестными – вампирами: они, похоже, были того же поля ягоды, что и прочие вымышленные персонажи, страх перед которыми распространяло невежественное и корыстное духовенство. Так у Фридриха Вильгельма и возникла идея запросить экспертное мнение у его «любимого» (если можно так выразиться) Королевского научного общества. И сделать это нужно было поскорее, пока Карл Александр и Франц Стефан – эти «австрийцы», хотя они и не были таковыми по рождению, а просто «играли» на их стороне – не покинули город. Впрочем, вряд ли король в военном мундире искренне стремился «озариться» светом разума. Скорее он хотел получить официальное заключение, чтобы размахивать им, как мечом. Или, вернее, сделать себе подставку из ученых книг, чтобы возвыситься над гостями и над тем, что они собой представляли.
Академики вряд ли обрадовались, получив материалы для изучения не от кого иного, как от простодушного Отто фон Грабена цум Штайна. Рапорт «Visum et repertum» был, конечно, составлен добросовестно, но изобиловал туманными утверждениями и неубедительными историями. В любом случае это не тот документ, на основе которого можно было подготовить официальный отчет, да еще в спешке, будто в мире не существовало более насущных проблем. Тем более что – скажем прямо – деятельность Академии и без того страдала от недостатка финансирования и политического руководства. Ни один из академиков впоследствии не опубликовал ровным счетом ничего на эту тему. Точно так же ничего не написали и их знаменитые коллеги из Германской академии естествоиспытателей «Леопольдины» – научного сообщества, пользовавшегося авторитетом в Священной Римской империи. А ведь в те же дни они получили соответствующий запрос от самого Карла VI Габсбурга13. Складывалось впечатление, как позже объяснял Михаэль Ранфт, будто ученые сочли эту историю не более чем вышиванием узоров вокруг сенсационной новости, пусть и крайне популярной среди широкой публики и германской знати, которая даже спонсировала третьих лиц, чтобы те писали об этом. «Но при чем тут Академия?» – должно быть, подумали они.
Самые авторитетные ученые предпочитали хранить молчание – отчасти, чтобы не разжигать бесплодные споры вокруг темы, которую некоторые даже называли «яблоком раздора». Это лишь доказывало, насколько, мягко говоря, оживленной была та дискуссия14. Публичная полемика среди профессоров нередко оказывалась под запретом – из соображений приличия. И потому, если какой-нибудь ученый никак не мог удержаться от высказывания, он писал под псевдонимом. Некоторые из этих имен остаются загадкой и по сей день. Псевдоним также избавлял автора от рисков, исходящих со стороны теологов, – от опасности быть обвиненным в приверженности «устаревшим верованиям» и даже в «папизме». В мире Реформации, где не знали политкорректности, это обвинение можно было трактовать как минимум тремя – очевидно негативными – способами: тайная приверженность римской вере; симпатии к католическим монархиям; и, прежде всего, конечно, суеверность15. Лучше молчать, чем прослыть мракобесом. Лучше повиноваться королю. Лучше заявить, что вампиров не существует.