Мы начали с одной загадки, а теперь у нас их несколько. Изначально мы хотели понять, почему в некоторых славянских (и не только в славянских) языках лексема, обозначающая оборотня, неизменно связана с волком. Но, обнаружив возможного предка искомого волка, мы столкнулись еще с двумя вопросами: как волк оказался на небе? И кто, в конце концов, его оттуда низвергнул?

На первый вопрос, хотя и не в контексте вулколаков, историки и антропологи активно искали ответы. Они обращались к древним магическим обрядам, известным среди охотников, где члены таких обществ надевали шкуры волков (или медведей – в зависимости от региона) и, совершая ритуальные практики, верили, что вступают в контакт с умершими предками. При этом обряды, скорее всего, проводились в несколько измененном состоянии сознания, пусть даже то изменение казалось едва уловимым, вызванным, к примеру, танцем. Однако утверждать это мы не вправе, потому как такая особенность могла быть всего лишь плодом фантазии тех же самых охотников, превращавших свои истории о совершенных ритуалах в легенды25. Вот что по этому поводу пишет антрополог и историк религий Эрберто Петойя:

В мифологических сюжетах, которые повествуют о превращении людей в животных, облачение в шкуру зверя зачастую являет собой начало обряда перевоплощения. Отсюда возникает гипотеза, и в некоторых случаях она оказывается верной, что мифы о метаморфозах родились в ходе интерпретаций отдельных культов и ритуалов, особенно тех, что практиковали охотники и пастухи, которые надевали шкуры животных и тем самым отождествлялись с ними26.

Итак, можно предположить – однако подчеркнем, это только предположение, – что в древних обществах охотников и воинов волк постепенно стал символизировать хищную силу и власть над природой27. И что обрядовые практики или, во всяком случае, признание символического первенства этого зверя постепенно обожествили его и вознесли на небо. После перехода – пусть во многом так до конца и не свершенного – к обществу землепашцев и скотоводов, а также после христианизации эти ритуалы отождествления исчезли. Или, во всяком случае, заметно сократились их количество и масштаб. Условно говоря, они потеряли свою «публичность» и принадлежность к большой группе людей.

Вероятнее всего, в сколь известных, столь и спорных эпизодах «ликантропии» Средневековья и Нового времени сохранилась, пользуясь удачным выражением Карло Гинзбурга, «криптопамять»28. Человек, одержимый ликантропией, – чаще всего в бреду, во сне или в неопределенном состоянии сознания – верил, что в облике волка он воссоединяется со своими собратьями, чтобы сражаться против зла и темных сил29. Как если бы он принадлежал к стае «псов» или «ищеек Божьих» – таковы слова знаменитого «оборотня», осужденного в 1692 году. Слова, которые вполне уместно звучали бы из уст доминиканского монаха30.

Однако по мере развития общества волк утратил свой божественный титул покровителя охотников и стал ненавистным диким вором, нападающим на скот и приносящим несчастья и голод31. К тому же христианизация, пусть и медленно, но влияла на систему верований, оспаривая саму возможность превращений: либо ты человек, либо нет. И если кто-то меняет облик, это не иначе как проделки дьявола32. Церковь выступала против ношения шкур, переодевания, ритуальных танцев, повторяющих движения хищных зверей. Особенно строгими подобного рода запреты были в период Рождества. И хотя гонимые обряды возникли еще в дохристианскую эпоху, они воспринимались Церковью, стремившейся к единовластию в духовном мире, как пародия на священные таинства33. Церковь неустанно пыталась изжить веру в то, что божественное может обитать в природе и ее силах34. Вместе с этой верой Церковь избавлялась от «дикарских» идолов, которые, по ее мнению, были воплощением дьявола – о да, он же метаморфный и может менять обличья. Изгнанию подвергся и сам волк: религия демонизировала его, заменив пейзаж с его участием на пастораль: добрый пастырь и овечки – в той или иной степени заблудшие, конечно35. И, разумеется, Агнец Божий. Кто знает, как развивалось бы наше магическое воображение, будь у евреев непроходимые леса, манящие охотников.

Так или иначе, волк лишился своей божественной «метеорологической» силы, а ведь его присутствие явно оживляло небо: это он гонял облака, это он уводил подальше от полей грозовые тучи с градом, способные за несколько минут уничтожить урожай целого года (впрочем, эта его функция – неизменная черта подобных мифологических персонажей)36. Теперь же фигура волка возносилась до космических масштабов и наделялась одним свойством: приносить зло. Более того, не просто зло, а «конец света», чем, собственно, во многих культурах и считались затмения37. И вот луна, вся красная, напоминала какому-нибудь церковнику пророческий стих: «Солнце превратится во тьму, и луна – в кровь, прежде, нежели наступит день Господень, великий и славный» (Иоиль 2: 31).

От «короля леса» – к «метеорологическому» божеству, а после и к божеству космического порядка38. Последнее следует понимать, конечно, в духовно-метафорическом смысле, но не как отсылку к расстояниям между облаками и небесными светилами: астрономические данные в то время и в том контексте, скорее всего, не имели никакого значения и не осмыслялись особенным образом. Что ж, кажется, эта реконструкция событий предлагает правдоподобный ответ на «волчью» загадку и дает нам не вполне ясное, но все же представление о том, как волк оказался на небе в эпоху, которая, согласно историографии Западной Европы, охватывает период от позднего Средневековья до Новейшего времени. Мы не знаем, как долго волк обитал на небе к моменту первого упоминания о себе в письменном источнике: есть версии, утверждающие, что он был небожителем уже и в IX веке и даже раньше39. Но насколько раньше – неизвестно. Кто знает, может, волк оказался на небе еще во времена Геродота.

Теперь остается выяснить, как он спустился на землю. Судя по всему, в этом процессе определенную роль сыграло влияние новых религиозных установок и переход самого ритуала от коллективной практики к индивидуальной, которая зачастую ограничивалась сферой сновидений или в любом случае некоего «странного» состояния сознания отдельного человека, обретавшего в глазах общества все более маргинальные черты. В начале прошлого века румынский фольклорист Георге Ф. Чаушану писал, что в Вылче можно было встретить странных людей (людей ли?), которых отличала исключительная бледность лица и сухая кожа и которые – подобно мороям из записей Таллара – считались вулколаками. Как же могли земные существа перейти в божественное, астральное измерение?

Скорее всего, тот, кто находился в подобном состоянии, каким-то образом был связан, а возможно, и являлся одним целым с небесным вулколаком. Дело обстояло так: перед затмением эти живые существа – кем бы они ни были – впадали сначала в оцепенение, а затем будто бы погружались в бесконечно глубокий сон, точно не спали несколько дней. Возможно, это был транс, некое состояние отсутствия – настолько неколебимое и продолжительное, что даже походило на смерть. Тревожить такого сновидца было строжайше запрещено: люди верили, что если его переместить или просто перевернуть, чтобы голова оказалась на месте ног, дух его, который иной раз представляли в виде мотылька или бражника (вспомним бражника «мертвая голова»), по возвращении не отыщет свое вместилище. И тогда этот сон окажется вечным40.

Похоже, что даже во время космических скитаний волк всегда хотя бы одной лапой, но стоял на земле, сообщаясь с ней через людей, входивших в состояние своего небесного двойника. Это подтверждается тем, что в XIII веке в Сербии были известны люди, обладающие некими магическими способностями и явно связанные с небесными «гонителями облаков». Таких людей также называли «гонителями облаков» и почитали как магов – управителей погоды. В их задачу входило отводить от поселений угрозу града и наводнений, но также, вероятно, и насылать тучи, чтобы дождь шел в нужное время и в нужном месте. Можно сказать, что незримые мифологические герои, созданные для объяснения погодных явлений, порождали людей из плоти и крови (не исключено, что волчьей), а если точнее, порождали собственных двойников. Для наглядности можете представить себе воздушного змея, которого всегда кто-то держит за нить на земле. Божество и его земной двойник41.

Со временем подобного рода практики были дискредитированы, и, к примеру, чтобы предотвратить бурю, нужно было обращаться не к небесным волкам, а к святым, таким как Илия, Георгий или архангел Михаил42. То же самое произошло и с практикой «вызова» светила во время затмения. В любом случае мифологические образы и ритуалы потеряли свою социальную значимость. Они сделались неким индивидуальным обрядовым актом, связанным со сновидениями. Будто те, кому запретили ритуальные пляски с волками, вынуждены были продолжить это действо в некоем ином пространстве. Волчьи клыки. Топот ног. Взмахи рук. Стук сердца – особенный, непривычный. Звериные прыжки. Таков был, насколько можно судить, тот древний культ43.

Не исключено, что за всем этим стоит нечто большее. И такой до- или внехристианский ритуал являет собой внутреннюю потребность в метаморфозе и дикости, которая его и породила. Порыв стать «другим» и одновременно приблизиться к своей истинной сущности. Стремление освободиться от подавленной агрессии и cupio dissolvi* в космических энергиях. Неизбежное служение силе, что разлучает тело и разум, но в то же время соединяет с героем своих кошмаров: «Бывает, пастух, стерегущий стадо от волков, помыслит о том, чтобы самому стать волком, и тогда сон пробудит в нем кровавые инстинкты, столь губительные для его стада»44. Потеряв контроль над рассудком, можно ощутить дыхание земли и – как ни парадоксально – по-новому обрести тот самый контроль, поймать ритм вселенной. И слиться с ним.

Какой бы ни была исходная практика, от нее всячески стремились избавиться. И тот смысл, что еще недавно был воплощен в ярком социально значимом действе, наделялся теперь невротическими характеристиками, воспринимался в контексте сна либо измененного состояния сознания. С неба волк падал прямиком в бездну человеческой души. Как гласит известное изречение Ницше, «танцующие казались безумцами тем, кто не мог слышать музыку».

Что все же происходило с этими людьми-вулколаками? Мы точно не знаем, однако, помимо древних ритуальных практик, их опыт, вероятно, хотя бы отчасти был связан с кататонией либо с потерей «социального» сознания, которые могли иметь различные причины: голод, употребленные вещества – то, что можно выпить, вдохнуть, втереть. Также, скорее всего, совершавшие обряд впадали в некие идиопатические состояния, спонтанного или спровоцированного экстатического транса45. Назовем этот опыт rêverie – путешествие сознания в надземное пространство, выход в инобытие, происходивший сам по себе или вследствие тех или иных причин. Отметим, однако, что причина и не всегда обязательна: в конце концов, подсознание не столь нуждается в логической последовательности событий, сколь сознание. В любом случае, судя по рассказам, субъекты действия в этом состоянии отсутствовали, потому что «отправлялись искать небесного волка» (вероятно, здесь работают те же аналогии, по которым до недавнего времени малышей с расстройством аутистического спектра поэтически называли «детьми луны»). Искатели волков чувствовали себя будто в полете, точно мистики, которые наблюдали, как их душа покидает тело, отправляясь в другое измерение.

В сознании общества того времени, люди-вулколаки неизменно были связаны с духовными и магическими сферами. Насколько можно судить, данная обрядовая практика изначально не считалась чем-то негативным. Скорее она была демонстрацией мощи. Затем, вероятно из‑за усиления церковной риторики, действующие лица обрядов стали восприниматься как «маги», которые забирают энергию и приносят зло. Подобное могло произойти не только из‑за влияния Церкви, но и из‑за возникшей поляризации добра и зла, своего и чужого, которая, судя по всему, явилась одним из результатов взаимодействия соседних общин: «Мой магический проводник – хороший, твой – плохой». Как бы то ни было, прежде люди-вулколаки творили нечто важное и ценное. Но позже все изменилось. Метаморфические практики стали связывать с регрессией к инстинктивному, «дочеловеческому» либо же «сверхчеловеческому» состоянию, чья дикая, неконтролируемая природа пугала и отворачивала от себя46.

Вулколаки действовали как при жизни, так и посмертно – особенно после того, как их демонизировали. В магическом измерении границы между жизнью и смертью размыты, и в разных сообществах одна и та же фигура могла относиться к сонму живых либо же мертвых. Иной раз вулколак, как известно, находился в двух состояниях одновременно. Отчасти это связано с переплетением погребальных обрядов и стремлением властей (гражданских ли, религиозных) держать под контролем – на физическом и духовном уровнях – мир мертвых и собственно процесс погребения.

Представления о вулколаке, безусловно, встраиваются в своего рода гомеостатическое единство различных мифологических фигур. И здесь перед нами – огромное разнообразие явлений и проявлений. Однако следует уточнить, что, каким бы ни было реальное состояние румынских вулколаков (рум. – «вырколаков», vârcolaci) и прочих им подобных – сон, транс, измененное состояние сознания или даже небытие, сродни посмертному – на первый план выходит то, как сами местные жители воспринимали их, впуская в свои сны и фантазии. К примеру, когда кто-то говорил: «Мой сосед Василе – вулколак» – это значило, что злосчастный Василе, скорее всего, нередко впадает в глубокий сон, утверждая при этом, будто встретился с небесными животными (если он вообще в такой момент в состоянии разговаривать). Также это означало, что Василе приходит к своему соседу во снах – в облике человека или собственного двойника-зверя. Вряд ли мы ошибемся, предположив, что по ночам во сне – с открытыми глазами или закрытыми – монстров и чудовищ видели практически все. Однако прислушивались люди только к тем, кто в местном сообществе обладал почетным правом голоса. Деревенские «лидеры мнений» неизменно называли вулколаков/вырколаков «другими» – что бы это ни значило. Живыми или мертвыми. Сообщалось, что они нарушают сон – незваные и чужие, ибо тот, кто вторгается в ночное спокойствие, в умиротворенность сна, – всегда чужак. И если вот он – да-да! этот мрачный Василе – если он молчит, а рассказывает про него сосед, то – какие тут сомнения! – мы имеем дело с вампиром. Вот и все.

Сказанное нами подтверждается в одном из первых значимых свидетельств о выходце из многочисленного рода вулколаков. Свидетельство на греческом языке зафиксировано в рукописи, датируемой широким периодом между XIV и XVI веками (но скорее ближе к концу XVI века). В этом тексте взаимодействие живых и возвращенцев, приносящих болезни и смерть, происходит в пространстве сновидений: «Иные утверждают, что видят вулколаков во сне. И якобы те говорят: „Мы съедим тебя (или кого-то другого, называя при этом имя будущей жертвы)“»47.

Они подобны волкам, которых мучает жажда – но не воды, а плоти. Вулколаки пожирают печень и внутренние органы жертв, пока те спят48. И все это – в самом разгаре ночи49.