Но не всегда все было именно так. Иной раз потусторонние видения оказывались дневными и осязаемыми. Например, в свидетельстве из Истрии конца XIX века сообщается:

Люди верили, что у каждого клана есть свой кудлак (вукодлак) и крсник/кресник (положительный социально-мифологический персонаж, связанный с огнем)50. Они противоположны по своим функциям и значению. Кудлак стремится навредить людям, кресник защищает их. Оба способны превращаться в животных – обычно в свиней, быков или лошадей. Кудлак, как правило, черный, кресник – белый или других цветов. Кудлак нападает на людей ночью, пугая их, а иногда даже и убивая, но вскоре кресник вступает с ним в беспощадную битву и побеждает. Нет в этой местности человека, который бы сомневался в существовании вукодлаков. Здесь почти не встретишь тех, кто хотя бы раз в жизни не видел их… <…> В большинстве случаев кудлак нападает на людей после своей смерти. И потому, если в ком-то из недавно умерших подозревали кудлака, перед погребением такому покойнику перерезали сухожилия под коленями. <…> Я встретил одного из них в 1880 году. <…> Вид его казался жалким, даже убогим и беззащитным, но, по достоверным свидетельствам, это был кудлак! Я до сих пор хорошо помню, как в юности с трепетом проходил мимо его дома. Однако еще при жизни он избавился от злого духа, обитавшего в нем, исповедовав свои грехи. С тех пор в Дубашнице [на территории современной Хорватии. – Прим. ред.] больше не было кудлаков – священники их изгнали. Дедушка несчастного Чорпорича (упомянутого кудлака) также был из этой нечестивой породы и после смерти по ночам мучил людей, принося в дом беду. Чтобы покончить с ним, жители Дубашницы подняли его тело из земли и под покровом ночи пронзили его колом из ветки боярышника51.

Это письменное свидетельство проливает свет на важные моменты и помогает осмыслить немало интересных сопутствующих вопросов. Прежде всего, в данном тексте подтверждается мысль о том, что, когда волки были низвергнуты с небес или, по крайней мере, когда их влияние уменьшилось, все члены вулколачьей семьи постепенно лишились своего божественного статуса. Более того, они очеловечились. Это, в каком-то смысле, оправдывало необычное поведение вулколаков, но также и связывало их с дьявольским началом. Южные славяне воспринимали таких персонажей как людей или полулюдей, способных погружаться в реальный или самовнушенный экстатический сон, способных в моменты «отсутствия» здесь и сейчас на земле общаться с сущностями незримого мира. Также славяне придавали им метаморфические силы и возможность воздействовать на астральный, животный и человеческий миры на расстоянии. Первое письменное упоминание об этом относится к 1590 году: речь о судебном документе с хорватского острова Крк (Велья). В нем сообщается о предполагаемом колдуне (маге) из живых, который зовется вукудлахом (voucudlach)52.

Если говорить в целом, магические способности, проявившиеся при жизни, продолжали оказывать воздействие – возможно, даже более пагубное – и после смерти. Легко представить, что в давние времена обнаружение тела, не подвергшегося разложению, могло породить истории об очередных представителях семейства вулколаков. И в тех историях, рассказанных с самого начала, отчетливо прослеживаются предвестники страшной посмертной судьбы у тех, кому суждено было стать нечистью после ухода в мир иной. Что ж, похоже, именно так все и происходило. Надо заметить, весьма часто: мы уже рассматривали зарождение нарратива о «живых» вулколаках и еще не раз коснемся этого вопроса. А сейчас зафиксируем тот факт, что некоторые люди уже при жизни носили клеймо вулколака. Это дополнительно подтверждается записями, составленными в начале XIX века французским путешественником, который, несколько опережая время, поддался очарованию столь ярких и противоречивых эмоций эпохи романтизма:

Почти в любой деревне морлахов можно насчитать несколько вукодлаков, а в некоторых селениях вукодлак живет почти в каждой семье – так же как блаженные или юродивые в радушных домах альпийских долин. В этом случае его болезнь не осложнена унизительным недугом, который лишает разум самых простых способностей. Вукодлак часто испытывает ужас от осознания того, какие чувства он вызывает у людей. Он боится этого, ненавидит такое положение дел и яростно борется с ним: принимает медикаменты, молится, иногда прибегает к резекциям мышц, ампутации конечностей и даже к самоубийству. Он требует, чтобы после его смерти родственники или дети – если они есть – вонзили кол ему в сердце и прибили к доске гроба – только так его тело освободится от жажды вторгаться в сновидения живых и обретет вечный покой. Впрочем, сам по себе вукодлак – добрый человек; он часто дает советы, и в обществе к нему прислушиваются. Нередко он выступает в роли судьи или, например, известен своими стихами. Помимо мрачной печали, порожденной предчувствием его посмертного тягостного ночного бытия, в нем угадывается нежная, гостеприимная, щедрая душа, которая хочет одного – любить53.

Выходит, несмотря на то что монстр был создан исключительно воображением людей, некий живой так называемый вукодлак (вулколак), вероятно, принял это клеймо и признал себя в такой роли. Или приспособился к ней. Может быть, даже бессознательно – во снах. Так что, как подтвердил другой французский наблюдатель несколько лет спустя, в этом регионе жили «люди, охваченные своего рода лунатизмом, жаждой убийства, влекущей их по ночам из пастушьих хижин – бродить по полям, разрывая на куски всех, кто попадется им на пути, – и животных, и себе подобных»54. Потенциальные вулколаки, конечно, знали о такой своей особенности, отчего приходили в состояние ужаса, страха за себя и за других. Отсюда и просьбы, о которых нам сообщает итальянский натуралист Альберто Фортис, за полвека до этого побывавший в том же регионе: «Перед смертью некоторые морлахи умоляют своих наследников распорядиться с их телами после смерти как с телами вампиров – и не хоронить их без предварительных обрядовых действий. Все потому, что они предчувствуют сильную жажду крови – особенно детской – после смерти»55.

Разумеется, иные, как, например, герой истрийского свидетельства, могли исповедаться и спастись. Однако не все оказывалось столь быстро и просто, как бы многим того хотелось. «Обращение» из жизни дьявольской в христианскую явно было результатом последующего вмешательства Церкви, переосмыслившей эти явления в контексте одержимости, бреда, навязчивых идей, к практикам управления которыми она изначально не имела отношения56.

Для многих эти два дискурса – народно-мифологический и церковный – не соприкасались, принадлежа разным смысловым пластам: в первом – акцент на вечном проклятии, во втором – на молитвах, впрочем неспособных в одночасье изменить печальную судьбу вулколака. И этот несчастный мог посвятить жизнь жертвенному воздержанию, стремился «не курить, не пить вино – лишь бы искупить грехи своего отца или избежать наследования его страшной сущности». Склонность к тому, чтобы сделаться вулколаком, передавалась по наследству (не «эпидемически»), и это, ко всему прочему, лишало предполагаемого будущего ночного мучителя возможности жениться на любимой девушке57.

Безусловно, каждый случай уникален, но если допустить, что люди в самом деле видели во сне вулколаков и прочих подобных существ, то нельзя исключать, что и вулколаки, вернее, те, кому с рождения повторяли, что они «другие», страшные, опасные, тоже, в свою очередь, переживали беспокойные сны. И в этих видениях дискомфорт, который они ежедневно испытывали, мог визуализироваться в виде актов агрессии. Такое предположение косвенно подтверждается этнографическим исследованием, проведенным на Корсике. Ученые в тот момент изучали «маццери» – людей, которые во сне (либо в состоянии лунатизма) верили, что выходят из дома и до смерти забивают домашних и диких животных. Как объясняет Дороти Каррингтон, знаток тайных историй острова, «в действиях маццери <…> нет позитивных или негативных намерений; на самом деле у них вообще нет намерений: они просто выполняют неведомые приказы»58. Возможно, вулколаки тоже видели во снах жуткие нападения на людей либо же то, как нападают на них самих. Что, если вспомнить про аберрацию в восприятии сновидений, может быть одним и тем же.

Действительно, «вулколак (вукодлак)» – это было клеймо. Однако, чтобы избежать вводящих в заблуждение современных интерпретаций, лучше уточнить, что все-таки это значило. Итак, «характерной чертой каждого человека, исключенного из общества и постоянно пребывающего в состоянии пограничного существования, является то, что он обречен на демонизацию и, таким образом, принимает на себя роль мертвеца, лишенного статуса», объясняет Эва Поч. При этом исследовательница уточняет, что «так происходит даже при жизни вулколака»59.

Проще говоря, если ты не в моем сообществе, ты мертв. Нечто похожее было, например, в Ддревнем Китае, когда все люди некитайского происхождения считались потомками собак, лис и т. д.60 В нашем же случае индивид, получивший клеймо вулколака, воспринимался одновременно и как мертвец, и как зверь. Изгнанник, вытесненный на окраину общества. Напомним, что в добюрократических сельских общинах имена не были устоявшимися идентификационными кодами, которые присваивались при рождении, а скорее обозначали, к примеру, физическую особенность или социальную роль («рыжий», «кузнец» и т. п.). И в этих обстоятельствах прозвище «вукодлак/вулколак», несмотря на свою тревожную окраску, могло восприниматься как нечто вроде профессиональной деятельности в широком смысле. Более того, эта «профессия», сколько бы позорной она ни была, зачастую оказывалась наследственной, как показывает случай с вукодлаком, дед которого принадлежал к той же «гильдии нечисти». Волк по крови – потомок волков.

Дома вулколаков обычно обходили стороной, а если и случалось, что обойти такой дом было невозможно, то люди ускоряли шаг, оглядываясь со страхом и опаской. И все же эти особенные односельчане считались признанными носителями определенной магической силы, которая вполне могла оказаться полезной в трудные времена. Например, можно вспомнить про волшебные способности уже упомянутых дампиров, рожденных от союза живой женщины и вампира. Из исследований сербского этнографа Татомира П. Вукановича мы знаем, что дампиры составляли настоящие кланы «профессионалов», способных распознавать и убивать восставших из мертвых, и что такой «дар» передавался от отца к сыну именно благодаря общей вампирской родословной61.

В довершение картины один из источников конца XIX века дарит нам завораживающий образ лошади, который явно перекликается с образом черного (хотя иногда – белого) жеребца – искателя нечисти. Как рассказывалось в предыдущей главе, такой конь с юным девственником на спине распознавал могилы восставших из мертвых. Выходит, это животное, таящее в себе хтоническую магико-погребальную символику, также могло принадлежать миру вампиров. Однако управлял им чистый юноша, и потому вместе они – конь и наездник – спасали порой целое поселение, отыскивая могилы вампиров. В контексте зооморфизма интересно отметить, что к концу XIX века изменился не только ландшафт, но и состав животных, в которых вулколак мог перевоплощаться: волков стало значительно меньше, зато в разы больше быков, лошадей и свиней. Этот необычайный протеический* персонаж, который в молодости щеголял сверкающей в лунном свете шерстью божественного лесного зверя, теперь, в преклонных летах, оказался любителем спокойной жизни где-нибудь на ферме с гарантированной порцией похлебки. И вместо того чтобы выть, он все чаще и чаще хрюкал.

Впрочем, не только он. То же самое можно сказать и про мороев62. А также про всех вампироподобных существ, явленных в обличье живых людей и обреченных на незримую связь со своим сумрачным двойником63. Со своим теневым альтер эго, которое иной раз воплощалось не только в человеке, но и в животных – поначалу диких, а со временем – домашних. Более понятных людям. Вот такая эволюция образа. Как верно подмечено, «сейчас мы полагаем, что у ведьм были фамильяры (например, кошки, собаки, жабы или мухи), однако же во многих культурах прошлого колдуньи и сами принимали облик этих созданий»64.

Можно сказать наверняка, что вукодлаки, морои и им подобные в своих звериных превращениях имеют много общего с «ведьмами», известными на широкой территории – от Африки до Азии, от Океании до обеих Америк: также для перевоплощений они выбирали животных, обитавших поблизости. И не всегда эти животные обладали особыми символическими значениями, кроме тех, кому post hoc* присвоили метафорический смысл65.