Когда австрийскому военному хирургу Георгу Таллару, служившему на территории современной Румынии, сообщили, что среди живых людей находятся так называемые «бессмертные», он, вероятно, подумал, что это какая-то глупая шутка. Нет, так просто Таллара не проведешь! Он решил лично проверить, что все-таки происходит. Офицер владел венгерским и валашским языками и собирался выяснить все обстоятельства без помощи переводчика, который мог исказить информацию. Обнаружив одного из таких «бессмертных живых», а по убеждению Таллара, самого обычного человека, хирург сразу же отправился к нему. Местные жители рассказывали, что этот «бессмертный» уже два года ничего не ел и не пил. Мы не знаем деталей разговора Таллара и предполагаемого вампира, который не удосужился умереть перед тем, как вступить в «должность». Мы не знаем, объяснил ли он Таллару причины своей строгой диеты. Однако факт остается фактом: «В ходе двухчасового обследования этого, а затем и другого подобного субъекта, который и вовсе считался „невидимым“ (unsichtbar), я доказал, что эти явления – обман»1.
Кому он это доказал? Явно не жителям деревни, которые, начиная с местных властей, утверждали, что, при всем уважении к офицеру и несмотря на его заслуги и звания, его суждения неверны и в этом деле ошибается именно он. Люди могли поклясться: то были вампиры. Или, следуя локальной традиции, морои. Непостижимо. Однако сегодня – как бы парадоксально это ни звучало – мы знаем: правы были местные. Не австрийский офицер.
Последующие этнографические исследования, которые начали проводить с XIX века, показали, что состояние, по крайней мере, некоторых из так называемых живых «вампиров» соответствовало состоянию адептов магических практик, чье пребывание в статусе живых или мертвых играло, как ни странно, второстепенную роль по отношению к той функции, которая была на них возложена. Кроме того, границы между жизнью и смертью в то время казались весьма неопределенными. И окончательный «переход» совершался не столько во время похорон, которые тоже, в свою очередь, символизировали прощание с миром живых, сколько все же по завершении медленного процесса разложения: только тогда тело, уже превратившееся в скелет, являло собой материальное воплощение «иссушающей смерти» (в отличие от «полного влаги» тела вампира). Можно сказать, скелет сделался образом истинного перехода из бытия в небытие. Покойник, ставший скелетом, уже наверняка не вернется в мир живых. Нужно было только набраться терпения и выждать2.
У каждого вампира своя история. А если быть точнее, несколько историй, ведь любой подобный персонаж предполагал множество трактовок. Внушительным и относительно задокументированным можно назвать путь, пройденный вукодлаком (vukodlak) – таким термином обозначают возвращенца в Сербии, Хорватии и Словении*. Претерпев ряд фонетических изменений и семантических модификаций, данная лексема сохраняет схожее толкование на обширной территории – от России до Греции3.
Это удивительное древнее слово изначально могло звучать как *vĭlkolakŭ или *vŭlkolakŭ. Оно состоит из протославянского корня *vĭlkŭ – «волк» (к примеру, английское wolf – из той же индоевропейской семьи) и корня dlaka – «шерсть» или «мех». Не углубляясь в лингвистический дискурс, можно предположить, что речь идет о ком-то или чем-то, покрытом шерстью и напоминающем волка4. В самом деле, в разных, порой далеких друг от друга трактовках и контекстах мы встречаемся именно с таким толкованием5. Румынские приколичи (и практически синонимичные им триколичи – с корнем лексемы, подчеркивающим «трихологическую», то есть волосистую природу существа), несмотря на множество вариаций, по сути, – оборотни, с той лишь особенностью, что превращение в волка (или собаку) в случае с румынскими персонажами может происходить не только при их жизни, но и после смерти6. Напомним, что в западноевропейской традиции оборотничество – удел мира живых.
Связь волка с миром мертвых интуитивно понятна: хищное, неуловимое животное, порой не брезгующее падалью; нередко люди видели, как он рыщет по кладбищам, а потому принимали его за ожившего мертвеца в зверином облике. В некоторых областях Африки подобная метафорическая участь постигла гиену: это животное также может питаться падалью7.
Кроме того, в системе символов волк является магическим «пограничным» существом. Он будто бы обитает меж двух миров: человеческого и звериного. С одной стороны, волк оказывается связан с созиданием и социальной сплоченностью; с другой стороны, он – постоянное напоминание об угрозе, способной уничтожить и скот, и людей, и все, ради чего те трудились8.
Это, несомненно, способствовало тому, что именно образ волка наделили смыслом, воплощающим страшное и разрушительное возвращение с того света9. Во многих культурах мы встречаем веру в то, что волк является психопомпом (проводником душ). А также и в то, что души умерших могли возвращаться в облике волка – реального или явленного во снах10.
И кто знает, может, те души-волки долгими ночами протяжно выли на луну11.
Вот почему слишком явное различие между «оборотнем» и «вампиром» кажется – или, во всяком случае, прежде казалось – чуждым тем культурам, которые рассматриваются в этой книге. Да и само по себе такое разграничение меж ними – результат поляризации, возникшей позже, и то не везде. Изначальное же единство представлений об оборотнях и вампирах исходит из того, что характеристики этих многочисленных персонажей – назовем их всех «вулколаками» – хоть и чрезвычайно разнообразны, но в целом непременно связаны с угрозой, которая принимает человеческую, звериную или вовсе неведомую форму. Подобные сущности, на время явленные в мир в статусе «других», могут быть и живыми, и мертвыми, а иногда и находящимися одновременно в двух этих состояниях12. И настолько образы вампира и оборотня слились воедино, что, к примеру, в одной из македонских сказок девочка Мара – местный аналог Красной Шапочки – встречала на пути именно возвращенца с того света, а не истинного серого волка13. Выходит, изначально и в самом деле эти два образа были единым целым. Последующая их разработка породила настоящие нарративные нагромождения. В этой связи упомянем поверье, зафиксированное в Черногории, Болгарии и Греции, гласящее о том, что каждый вампир непременно превращается в волка на определенном этапе своей «карьеры»14.
Центральным же представляется вопрос метаморфозы мертвеца (впрочем, не всегда главный герой – покойник) в своего «двойника», который обретает облик человека либо животного, в первую очередь, конечно, волка или, к примеру, бабочки. Иной раз, в зависимости от контекста и степени антропологизации той или иной системы верований, «двойник» мог являться в виде собаки, кошки, свиньи, курицы и пр.15 То есть, по сути, это все те же домашние животные, чье обличье принимали мары и подобные им морои. И хотя письменные источники в преимущественно устной культуре оставались случайными и редкими, упоминание сербского вукодлака (правда, как мы увидим позднее, с несколько иным значением) восходит уже к XIII веку, в то время как другим балканским вампироидам пришлось ждать еще едва ли не полтысячелетия. Все это дает нам некоторое представление о том, как медленно в то время развивались отношения человека и обживаемой им территории. И в начале все-таки был волк.
Именно так, если говорить вкратце, этнографы последних веков описывали ситуацию с вампирами-оборотнями. Однако теперь интересно будет проследить сам ход событий и обратиться к первым обнаруженным источникам, в которых появляется персонаж из многочисленного рода вулколаков. Это поможет понять нам суть той – более архаичной – истории, которая позднее переплелась с несколько поверхностным сюжетом о мертвых, возвращающихся на землю в обличье волка, избранного для данной роли лишь потому, что это животное питается падалью и рыщет по кладбищам. И здесь нас ждет сюрприз. Первое известное упоминание встречается в сербском Номоканоне – сборнике церковных правил и светских законов*. Один из комментариев весьма загадочно гласит: «Людей, нагоняющих облака, называют вукодлаками. Ежели луна или солнце скрывается за облаками, то говорят, будто это вукодлаки проглотили луну или солнце. Но все это одни только вымыслы»16. Что же получается? Вопреки ожиданиям, эти волкоподобные существа описываются как, можно сказать, «метеорологические божества». Подобная трактовка, с еще более «астральным» уклоном, также прослеживается в двух последующих доступных источниках XVI века17.
В этот период вукодлак, выходит, был в каком-то смысле «гонителем» облаков, что наводит на мысль о небе как об огромном пастбище, и белые облака – словно овцы или козы, бежали с одного края небосвода на другой, чтобы спастись от летающего волка, которому, похоже, что-то сообщали волки – земные, истошно воя, задрав узконосые морды к небу18.
Охотясь над землей, небесный зверь вполне мог стать причиной затмений, нагоняя облака на солнце или, как нам известно из источников выше, нападая на светило и загрызая его до смерти. Так же волк поступал и с луной, заливая ее кровью, после чего луна исчезала с небосвода. Подобные сущности упоминаются и в других мифологиях, например в скандинавской. Это позволяет предположить, что движение небесных светил могло восприниматься как бегство от преследующего их волкоподобного существа: иначе зачем бы им каждый раз перемещаться с одной стороны горизонта на другую?19 В этом контексте можно сказать, что вукодлак – персонаж, порожденный желанием света, тревогой от отсутствия на небе солнца или луны. Отсюда и подобного рода мифотворчество.
Со временем этот обитатель надземного мира все больше утверждался в роли пожирателя небесных тел и представлялся в облике волка, собаки (или двух братьев-псов), дракона и прочих созданий20. Чтобы он покинул небосвод, нужно было напугать его громкими звуками – как это обычно и делают, желая прогнать животных. Здесь можно вспомнить и итальянские новогодние традиции, когда люди гремели тарелками, кастрюлями, кувшинами, а позже даже стреляли из ружей21. Весь этот шум – ради того, чтобы во время затмения луна поскорее вернулась на небо. Так незримые духовные битвы со «зверем» велись с помощью акустического оружия22.
В 1980‑х годах румынский автор, которого, возможно, слишком резко обвинили во фракомании*, называл такую «шумовую» практику древней и связывал ее с отрывком из Геродота, где говорится: «Эти же самые фракийские племена во время грозы, когда сверкает молния, пускают стрелы в небо и угрожают богу, так как вовсе не признают иного бога, кроме своего»*, 23.
В приведенном отрывке акцент скорее не на гордости этого древнего народа, у которого волк был, кстати, тотемным животным, а на попытке людей влиять на метеорологические (а значит, и астрономические) явления24. Во всяком случае, тропинка рассуждений приводит именно к таким выводам. Однако мы так и не знаем, когда же волк начал бегать по бескрайним небесным просторам.