Вот наконец могила якобы живого мертвеца вскрыта, а в ней – конечно, клад: останки, пропитанные подземными водами. Будто дети в магазине сладостей, стояли над этими останками раскопщики, глядя на них во все глаза. И здесь стоит признать существование той амбивалентной притягательности, которой люди прошлых веков наделяли содержимое могил. Словно в человеческих останках и самой могильной яме концентрировались силы вселенной. Ну а с помощью этих магических останков можно было творить невероятное.
В истории про Арнольда Паоле и отчасти про Стану мы уже сталкивались с верой в то, что отогнать от себя зло и избежать превращения в вампира после его нападения можно, лишь поев земли из его могилы и окропив себя его кровью. Эта практика была весьма распространенной. Даже четырехлетнему мальчику из Кэлаты не удалось избежать страшной посмертной участи: «Вскоре, без особых церемоний, его откопали, обезглавили, а собранной кровью помазали больных людей. Смерть, однако, не обратила внимания на этот ритуал и, казалось, с еще большим рвением принялась расправляться с людьми»99.
Были, впрочем, и другие, более адекватные, если можно так сказать, версии ритуала, связанные уже не с жидкостью, но с воздухом. Для этого требовалось изъять у вампира сердце и «сжечь его, чтобы дымом окурить больных и тем самым излечить их»100. Разновидности такой практики засвидетельствованы и в контекстах, далеких от рассмотренных нами до сих пор. В 1827 году в Род-Айленде (США) от чахотки умерла девятнадцатилетняя Нэнси Янг. Страшная болезнь не оставила в стороне и других членов ее семьи. Именно поэтому домочадцы эксгумировали Нэнси, подожгли ее, окуривая себя с головы до ног дымом в попытке избежать смерти, которая, не заботясь обо всех этих ритуалах, вскоре настигла и прочих домочадцев101.
Смысл действа всегда был один и тот же: заболевшие люди стремились вернуть себе жизненную силу, которую, как они верили, забрал себе покойник, и потому разными способами они искали контакта с этой витальной энергией, будь она в виде жидкости, трупных выделений либо дыма от огня, в котором горел оживший мертвец.
Дело могло зайти еще дальше. Иногда люди в буквальном смысле поедали мертвые тела. Таким образом они символически возвращали себе то, что покойные украли у них, «всосав» с их дыханием. И, в теории, они вновь обретали силу и энергию жизни. Стоит задуматься о том, насколько эта некрофагическая практика переворачивает с историко-критической точки зрения образ возвращенца как убийцы, как пожирателя живых, особенно если предположить, что обвиняемые мертвецы при жизни зачастую и не совершали ничего предосудительного, при этом же после смерти их могли эксгумировать и даже съесть без всякой на то причины. Вернее, так: причину эту всегда можно было искусно создать. Из самых благих побуждений, бесспорно.
Если же обратиться к конкретным действиям, то нужно уточнить, что «вампирскую» кровь собирали с помощью ткани. Позже ее отжимали, а заветную жидкость отдавали родственникам: как известно, они больше всех были подвержены проклятию102. Иной раз – в зависимости от тяжести случая – эту кровь смешивали с мукой и пекли хлеб, который ела вся семья или даже вся община103. Такой хлеб, как нам известно из источников, в некоторых случаях запивали водкой104. Сердце же предполагаемого вампира, а также печень – ее функция, кстати, в те времена была не ясна даже академической медицине, считавшей этот орган бесформенным, наполненным кровью «двойником» самого сердца, – сжигали, а пепел добавляли в воду и выпивали105. Один из подобных случаев произошел в румынской деревне в конце 2003 года. В ту зиму шесть человек эксгумировали тело предполагаемого стригоя, виновного в болезни его племянницы. Сердце несчастного сожгли, пепел же растворили в воде и дали девушке выпить это «целебное снадобье»106. Сердце и печень также можно было сварить в вине: его цвет символически имитировал и усиливал их, но в то же время нейтрализовал заряд крови. Затем органы употребляли в пищу. Или отдавали птицам и бродячим собакам107.
Некрогастрономические рецепты были, по сути, неисчерпаемы. Разумеется, не каждый случай можно было подвести под утверждение, что «истинным универсальным феноменом была не антропофагия как таковая, сколько идея, что каннибалы – это не мы, это другие»108. Тем не менее следует признать, что некрофагия была относительно широко распространена в Европе. Вернее, в той Европе, где не гнушались использовать так называемые «могущественные» тела в ритуалах, в которых были намешаны и неуклюжие попытки врачевания, и магические практики, и стремление расправиться с врагом, присвоив себе его силу109. У виселиц собиралась пестрая толпа жаждавших прихватить те или иные части тела, например руки – для изготовления амулетов, кровь – от эпилепсии, лоскуты кожи – для избавления от артрита или облегчения родов, жир для лечения нервных заболеваний и для отливки магических свечей. Если изготовить такую свечу, добавив в нее палец ребенка или казненного преступника, то она, как полагали, сделает своего владельца невидимым. Или, во всяком случае, принесет удачу. Также людей интересовали кости покойника: в толченом виде они были необходимым элементом зельеваренья110. Конечно, все это народная медицина, но вполне себе подкрепленная рассуждениями ученых того времени. А также и духовенства. Итальянские церковники, к примеру, использовали термин «манна» (помните, то же слово бытовало и среди тех, кто верил в стригоев?) для обозначения некой жидкости, которая просачивалась прямиком из мощей святых*. Правда, теперь мы знаем, что речь тогда шла о простой воде. Однако среди манноточащих (мироточащих) святых нам встречается и уже упомянутый святой Николай: его знаменитая манна была признана «жидкостью, напоминающей кровь» (liquorem cruori proximum)111. Ее собирали, разливали по бутылкам, распространяли среди прихожан. И, само собой, почитали*. Этой водой натирали больные части тела, а еще пили ее112.
Какими бы ни были те реликвии – истинными или ложными: манна, свечи, конечности-талисманы, могильные останки, прах, – в разных локациях континента они являли собой своего рода виатикум для общества, которое, не будем забывать, ставило именно евхаристическую теофагию в центр своего сотериологического воображения113. И не случайно именно теофагия пришла на ум католическим теологам, когда они узнали о тайных обрядах, о хлебе, замешенном на крови мертвеца. Эта ужасающая пародия на Евхаристию была, по их мнению, частью хитрого дьявольского замысла: внушая страх, падший ангел создавал жуткие ритуалы, которые на самом деле приближали растерянных и не ведающих о том людей к заключению договора с ним114. И в довершение ко всем ассоциациям «даже избавление от подозреваемого вампира с помощью деревянного кола казалось жестокой насмешкой над распятием, превращая казнь живого человека на кресте с пронзенными руками и ногами в ритуальное убийство трупа путем вонзания кола в его грудную клетку (сердце)»115. Верно, скажем мы, но добавим: только все же кто кому подражал? Что явилось в данном случае первоисточником? Пародировал ли вампиризм деицид и теофагию или же последняя стала отражением некоего обряда, существовавшего в том древнем символическом универсуме, где человек должен поглотить того, чьи силы он хочет перенять. Вот уж в самом деле вопрос вопросов.
В любом случае мертвые ели живых. И все в это свято верили. В свою очередь, живые поедали мертвых, и если быть объективным, то лишь об этой практике сегодня есть хоть какие-то свидетельства. Надо сказать, живые оказались весьма прожорливыми. Настолько, что – еще немного – и они бы оспорили у мертвецов даже звание вампира. Вот, к примеру, в Европе XIX века, которая в то время к покойным испытывала скорее нежность, чем отвращение, «вампиром» могли назвать вполне живого и здорового человека, нередко даже обладателя чинов, который, мягко говоря, злоупотреблял холодными телами мертвых девушек. Сегодня мы бы назвали его «некрофилом». Таков случай «вампира из Монпарнаса»: в 1849 году в Париже некий мужчина был арестован, судим и осужден за то, что выкопал, изуродовал, а в некоторых случаях и изнасиловал десятки женских трупов116. Или вот в Италии известен «вампир из Бергамо» – Винченцо Вердзени. Будучи серийным убийцей, в начале 1870‑х годов он признавался: «Я действительно убил тех женщин и пытался задушить еще и других, потому что все это доставляло мне огромное удовольствие. Как только я обхватывал их шею, я испытывал…» Он уточнял, что «царапины, которые вы обнаружили на бедрах этих женщин, я сделал не ногтями, а зубами. Сначала я их душил, а потом – уже мертвым – прокусывал кожу и высасывал кровь. Она была соленой, и мне это ужасно нравилось»117.
Ужас и отвращение вызывают те, кто, подобно дикому зверю, впивался в плоть и высасывал кровь. В прямом или переносном смысле. Взглянуть хотя бы на церковников. «Настоящие вампиры – это монахи, которые живут за счет короля и народа», – усмехался Вольтер118. Или вот литературные критики – «вампиры <…> пьющие кровь еще живых бардов»119. Или поборники Большого террора во время Великой французской революции, названные после Термидора «кровопийцами»120. В этот список можно добавить и тех, кто в радикально поменявшихся социальных условиях присасывался к телу общества и до последней капли пил его кровь, то есть деньги. Продажный судья легко «высасывал кровь, как вампир»121.
Иностранные коммерческие предприятия тоже становились «вампирами, пьющими кровь целого общества»122. Доходило даже до пароксизма, ибо проблема эта была связана не с отдельным индивидуумом, а с «капиталом» как таковым. По этому поводу Карл Маркс писал, что «капитал – это мертвый труд, который, как вампир, оживает лишь тогда, когда всасывает живой труд и живет тем полнее, чем больше живого труда он поглощает»*, 123. Но это уже другая история. Тоже красная. Только на этот раз – как знамя124.