Пространственный поворот в социологии привел к появлению множества работ, на первый план в которых выходит роль таких категорий, как пространство и место, в понимании социальной жизни. Аналогичным образом совместные исследования правоведов и социологов помогли подтвердить ключевую роль права в социальной жизни, и наоборот. Однако социологи, похоже, не связывают два эти дисциплинарных достижения, поскольку в нашей дисциплине отсутствует понимание социально-правовой природы категорий пространства и места. В Соединенных Штатах, как и во многих других странах, основанных на принципах либерализма, преодоление этого разрыва требует непосредственного обращения к изучению недвижимости, поскольку пространство делится на части и регулируется законами, предписывающими использование, доступ и контроль над этими территориями и «потоками выгод», которые они обеспечивают. Данное правовое регулирование формирует характер этих территорий и тех социальных практик/взаимодействий, которые в них происходят (см., например, [Becher 2014], [Sullivan 2018], [Bartram 2019]).
На первый взгляд, может показаться, что в моем исследовании констатируется более важная роль пространства в сравнении с недвижимостью, поскольку закон во многом не является достаточным фактором для объяснения описываемых практик – практик, сохраняющихся вопреки закону. Тем не менее в Соединенных Штатах, где либеральный режим частной собственности глубоко укоренился в идеологии и государственном управлении, игнорировать закон невозможно, даже если он, на первый взгляд, отсутствует. Практики, описанные в этой книге, нарушают законы, переходят установленные границы и открыто бросают вызов зонированию или строительным нормам. В то же время эти неформальные практики наслаиваются на географическое пространство, которое уже регулируется в соответствии с этими законами, границами и нормами, и пронизывают его. Все это регулирование не исчезает лишь потому, что ее регулярно игнорируют, – формальный закон присутствует всегда [Ewick and Silbey 1998]. Важный момент заключается в следующем: несмотря на то что неформальные отношения собственности процветают в социопространственных и политических условиях городов наподобие Детройта, где жители могут регулярно игнорировать и ни во что не ставить закон, в случае изменения этих условий потребуется всего лишь обеспечить соблюдение уже существующих законов и правил.
Избрав для анализа классического депрессивного города категорию неформальности, я продолжаю традицию, заложенную социологами, урбанистами, правоведами и политологами. Вездесущая в Детройте, но при этом обделенная вниманием роль собственности выходит из тени и занимает ключевое место в понимании повседневной жизни, социальных и пространственных отношений и неравенства в этом городе. Моя книга прежде всего представляет собой попытку внести собственную лепту в три сферы социологических исследований: неформальность, упадок городов и собственность.
Неформальность является хорошо заметной особенностью повседневной жизни таких городов, как Детройт, однако до недавнего времени эта категория сама по себе не получала систематического признания. Кроме того, в Детройте неформальность отношений собственности в буквальном смысле формирует облик города, поскольку вторжения в городское пространство осуществляются такими способами, которые нарушают не только законы, но и планы и программы властей. Жители обрабатывают землю, расчищают пустыри, захватывают недвижимость, делают пристройки к домам, сносят здания и забирают какие-то предметы из пространства города, трансформируя состояние своих кварталов и районов. А поскольку в отношениях собственности всегда присутствуют три компонента, эти неформальные взаимодействия с пространством города заодно формируют и социальные отношения: неформальные права легитимируются в социальной сфере посредством обязательств проявлять заботу как к объектам недвижимости, так и к окружающим людям.
Биографии людей, проанализированные в этой книге, и перспективы, которые я стремилась осмыслить, не обладают уникальной детройтской спецификой. Процессы упадка определили облик многих городов как в Соединенных Штатах, так и во всем мире, напоминая о том, что такие пространства представляют собой не какое-то исключение, а устойчивую урбанистическую форму. Когда я рассказываю о своем исследовании людям, незнакомым с городами наподобие Детройта, мои собеседники часто не верят, что такое может быть, и изумленно качают головой. Но в разговорах с жителями Янгстауна, Огайо или Буффало, Нью-Йорка или некоторых районов Чикаго, Филадельфии или Нового Орлеана мне становится понятно, что ситуации и практики, описанные в этой книге, для них знакомы и узнаваемы по их собственным сообществам.
В основополагающих дискуссиях исследователей, изучающих депрессивные города, отмечается, что нам требуется лучшее понимание того, как состояние упадка трансформирует социальную жизнь. Кроме того, утверждается, что для выработки стратегий дальнейших действий – способов улучшения условий жизни в таких городах – необходимы новые модели, не опирающиеся на избитые рецепты экономического роста. Создание стимулов для роста во многих депрессивных городах может оказаться тщетным. Более реалистичным, продуктивным и полезным для их жителей, вероятно, будет стремление к тем или иным формам стабильности в ситуации «построста» (post-growth)136. Если ключевым аспектом жизни городов наподобие Детройта является неформальность, то этот момент должен находить отражение в политических решениях – от них требуется учитывать то, как неформальность способна предоставлять выгодные возможности, а не выступать проблемой.
Мое исследование вновь свидетельствует о том, что при изучении социальной жизни необходимо уделять внимание роли, которую играет собственность, – совершенно повсеместное явление в нашем обществе. Этос заботы, возникающий в неблагополучных районах Детройта в процессе принятия решений о неформальных правах на то или иное имущество, ставит под сомнение ряд принципиальных допущений относительно того, как права собственности организуют социальные отношения и определяют нормативный характер частной собственности. В сфере имущественных отношений возможны разные модели, причем, вероятно, даже более приемлемые и прогрессивные/продуктивные для общества, чем частная собственность. Это особенно важно для городов, оказавшихся в ситуации построста, где невозможно рассчитывать на то, что собственность станет источником наращивания капитала, а рыночная конкуренция будет стимулировать продуктивное использование этой собственности и заботу о ней.
Кроме того, моя книга демонстрирует множество плодотворных, творческих и изобретательных возможностей обращения с городской недвижимостью в условиях ее сохранения в неформальном качестве. Неформальные имущественные отношения расширяют возможности доступа горожан к недвижимости и связанным с ней ресурсам в широком смысле (различным материалам, доходам, жилью, еде и т. д.). Для одних доступ к недвижимости может быть временным (в качестве примера можно привести самовольных жильцов, занимающих дома на короткий срок), другие извлекают из нее различные ресурсы, третьи – люди, стремящиеся стать собственниками недвижимости, – строят на нее те или иные долгосрочные планы, наконец, четвертые действуют в духе, более соответствующем представлению о недвижимости как некоем городском общественном пространстве (например, некоторые лица, занимающие земли общего пользования в личных нуждах и устраивающие огороды). Эти разнообразные имущественные отношения позволяют большему количеству жителей взаимодействовать с городским пространством способами, которые соответствуют широкому спектру их потребностей и желаний.
Понимание неформальных имущественных отношений имеет троякое значение. Во-первых, неформальные практики способны задавать форму законов и политических решений: закон порой следует за изменениями социальных норм и социального действия, и эти неформальные практики сами по себе могут фактически определять формальные, законные правила. Во-вторых, неформальные нормы иногда сами рассматриваются в качестве закона, поддерживаются и применяются даже властями [Garland 2005]. Наконец, в-третьих, присутствует своего рода эффект взаимодействия, когда для управления неформальными практиками используются формальные системы. Выше уже говорилось о том, что некоторые жители оказываются в зоне риска, когда их неформальные, нестандартные имущественные отношения сталкиваются с формальным регулированием, которое проецирует модель частной собственности на не вполне соответствующие ей практики. В таком случае – а именно это, по моему мнению, и происходит в Детройте – некоторые жители несут ущерб, связанный не только со множеством тягот из‑за бедности и угнетения, но и с тем, что их тактики и стратегии преодоления этих тягот теперь сами оказываются под угрозой.
Выводы, к которым я прихожу, также предполагают несколько моментов, которые следует учитывать политикам и специалистам по градопланированию, если они действительно хотят способствовать позитивным изменениям для всех жителей депрессивных городов, а не только для новоприбывших, располагающих значительным капиталом. Политикам необходимо осознать, что законы и регулирование влияют на неформальные практики, существующие в их городе/штате/регионе, а следовательно, они должны более отчетливо понимать, что собой представляют эти практики и какими мотивами руководствуются их участники. В частности, политики должны быть осведомлены о двух разных типах неформальности – продиктованной необходимостью и порожденной желанием. Не только выходцы из разных социальных классов предлагают разные решения для схожих городских проблем, как утверждает Райан Девлин [Devlin 2017], – помимо этого, существуют важные классовые различия в пределах одних и тех же практик, таких как самозахваты. Таким образом, правоприменение имеет различные – причем зачастую непреднамеренные или непредвиденные – практические последствия.
Если власти хотят понять, как неформальность определяет жизнь людей и социопространственную среду того или иного города/региона, им стоило бы изучить эти практики, оторванные от норм, подразумеваемых законом, и дать оценку неформальности и ее влияния в системе координат самих жителей. Иными словами, властям следует задаться вопросом, как эти неформальные практики влияют на повседневную жизнь и состояние того или иного района, а не начинать с выяснения того, нарушают ли они законы. Неформальность и ее продуктивные аспекты для повседневной жизни людей и облика города могут оказывать влияние на политические решения.
Например, если жители продуктивно используют ветхие/заброшенные городские постройки – скажем, самовольно в них вселяются, начинают вести в них хозяйство, забирают из них какие-то вещи для продажи или повторного использования, – то властям нужно как следует поразмыслить, прежде чем сносить эти объекты. Снос как стратегия возрождения городов уже становился мишенью критики со стороны исследователей (см. [Hackworth 2016], [Akers 2017]). Вероятно, эта критика укладывается в логику более масштабных стратегий благоустройства, рассмотренных в этой главе, поскольку решение о сносе опирается на представление о том, что изменения среды обитания достаточно для того, чтобы изменить людей и их жизненные ситуации. Но, как мы уже видели, снос ветхих построек заодно может нанести ущерб тем акторам присвоения, которые находятся в крайне маргинализированном положении: не все они располагают социальным капиталом или ресурсами, чтобы добиться исключения из списков под снос домов, где они самовольно проживают. При этом Детройт нуждается в большем количестве людей, которые заботятся о своих домах и кварталах. Если посмотреть на ситуацию более масштабно, становится очевидным и то, что широко распространенное изъятие недвижимости за просрочку налоговых/ипотечных платежей, за которым следует безудержная спекуляция, не просто не является решением проблемы деградации застройки в городах наподобие Детройта, а на деле способствует ей и порождает ее137. Именно то обстоятельство, что многие жители с трудом справляются с оплатой налогов на недвижимость, должно формировать новые регуляторные меры, которые позволят людям оставаться в своих домах, а не станут усугублять их нестабильное положение и/или заставят их покидать город.
Предпринимая усилия по разработке регуляторных реакций на неформальность, более ориентированных на социальную справедливость и равенство, власти должны учитывать, что неформальные практики являются разновидностью планирования посредством действия. Такой тип планирования можно интерпретировать как набор способов обсуждения препятствий или проблем, с которыми сталкиваются неформальные субъекты, вмешательства в эти проблемы и их преодоления. Правоведы Эдуардо Пеньяльвер и Соня Катьял занимают осторожную позицию, утверждая, что не оправдывают нарушителей имущественного законодательства, называя их действия беззаконными, но при этом делают следующее уточнение: «Учитывая значимое положение, которое лица, совершающие беззаконные действия, заняли в эволюции права собственности, мы полагаем, что закон должен сохранять определенную гибкость в мерах реагирования на них» [Peñalver and Katyal 2010: 125]. Властям необходимо признать, что неформальные отношения собственности обладают коммуникативным воздействием и выступают механизмом перераспределения, и с готовностью извлекать уроки из того, как в неформальных практиках заново артикулируются справедливые формы имущественных отношений.
Различные неформальные практики в Соединенных Штатах и других странах Глобального Севера вызывают все большее внимание ученых138. Отчасти это, вероятно, связано с убедительными доводами тех исследователей (см. [Roy 2005, 2011], [Robinson 2006], [Auyero 2011] и [Schindler 2014]), которые призывают делать больший акцент на транснациональных контекстах в урбанистических исследованиях, проводя параллели между, скажем, трущобами третьего мира и гетто в центрах американских городов (см. [Roy 2005], [Auyero 2011]) или занимаясь изучением субалтерн-пространств в городах США [Schindler 2014]. Возможно, что этот недавний энергичный тренд – в особенности среди урбанистов и политологов – также определяется вниманием ученых к таким реалиям США, как увеличение бедности и неравенства, урезание систем социальной помощи, нарастание неолиберального подхода к государственному управлению, чрезвычайно сложные условия труда и жилищные условия людей. Неформальность во многом выступает реакцией на практики государства – как на его провалы (например, неспособность предоставлять доступное жилье), так и на недвусмысленные решения, направленные на реализацию (или препятствующие реализации) определенных практик или разрешение регуляторных исключений.
Отчасти такие исследования неформальности в Соединенных Штатах, в которых явно прослеживается тенденция к транснациональным сравнениям, не представляют собой нечто новое. Выше уже не раз упоминалась новаторская работа Питера Уорда о жилых «колониях» в Техасе – она появилась за два десятилетия до написания моей книги. Статья Ананьи Рой с призывом к включению исследователей в транснациональные контексты была опубликована 15 лет назад. В связи с этим возникает вопрос: почему исследователи из стран Глобального Севера, в особенности из США, так медленно усваивают эти подходы? Вероятно, это связано с присутствием в Соединенных Штатах предвзятых представлений о том, что неформальность характерна для экономической, социальной и политической ситуации развивающихся стран, – эта предвзятость и мешает социологам и другим исследователям извлекать уроки из неформальности Глобального Юга. Как отмечает Джейн Ларсон, при объяснении этого «южного» типа неформальности ученые, как правило, обращают внимание на три условия: «1) Ограниченные ресурсы государственных властей развивающихся стран. 2) Специфика правовой культуры: правила нередко рассматриваются как нечто чисто символическое или желательное, но не обязательное. 3) Особенности политических систем: потребности большинства, по существу, не принимаются в расчет» [Larson 2002: 154–155]. Между тем все больше исследований демонстрируют, что и на Глобальном Севере схожие условия никуда не деваются и/или присутствуют различные условия, которые также способствуют неформальности.
Описанная тенденция к признанию и все большему пониманию неформальности учеными – и явное использование этой концептуальной рамки в работах, посвященных жилью и труду/экономике, – представляется многообещающей. Растущий интерес к неформальности предполагает появление все большего количества эмпирических исследований, благодаря которым можно усомниться в том, так ли уж пагубно нечто незаконное или не соответствующее нормативам, как это допускалось прежде. Эти же исследования способствуют разработке более продуктивных и социально ответственных политических подходов к неформальным практикам в таких странах, как США.
Взяв на вооружение категорию неформальности для понимания практик, описанных в моем исследовании, и погрузившись в растущий корпус текстов на эту тему, я сама стала чутко реагировать на распространение неформальности на разных территориях и в регионах. Когда после окончания аспирантуры я некоторое время жила и работала в Филадельфии, я следила за реализацией нового постановления городских властей, которое криминализировало самозахваты (и при этом, как утверждали защитники жилищных прав, создавало дополнительные риски для арендаторов и владельцев жилья с ненадежным статусом). Это постановление затрагивает горожан, неформально занимающих жилье, причем даже тех, у кого есть на это разрешение, но отсутствует официальный договор аренды. Теперь я живу в Юджине (штат Орегон), и мои беседы с местными специалистами по градопланированию быстро переключились на распространенность таких практик, как проживание в палатках и машинах. Кроме того, мы обсуждали регуляторные изменения, предпринятые в попытке аккуратно отреагировать на данные типы неформального жилья в разгар пандемии коронавируса, которая выступила стимулом для более значительного оттока людей из перенаселенных городских центров. Совершив двухчасовую поездку из Юджина на север, в Портленд, я была поражена все большим количеством небольших палаточных лагерей (на две-три палатки), разбросанных по всему городу. Как и многие другие города тихоокеанского побережья США, Портленд испытывает нарастающие проблемы с доступностью жилья. Конкретная специфика неформальных практик, позволяющих людям обзавестись жильем, зависит от разных условий социопространственной среды и ситуации в сфере недвижимости (например, от повышенного спроса и более высоких цен на объекты).
Неформальность, движимая жизненной необходимостью, связана с нарастанием экономического неравенства и прекарности в Соединенных Штатах и других странах Глобального Севера, и это же обстоятельство позволяет предположить, что к неформальным практикам могут обратиться и представители среднего класса, испытывающие все большие экономические затруднения. В отличие от своих родителей поколение миллениалов располагает меньшими экономическими возможностями, несет высокие расходы на образование и жилье и, как правило, сталкивается с не столь радужными условиями жизни, чем те, в которых прошло их детство. Как следствие, все больше разочарованных молодых людей, вероятно, будут отказываться от традиционных идеальных представлений о жизни, присущих среднему классу, и в поисках собственного пути сделают ставку на неформальность. Несмотря на мой довольно критичный подход к представителям группы ПЖ, описанным в этой книге, это не означает, что я отношусь к ним с полным пренебрежением. На самом деле со многими из этих людей у нас достаточно общего: прогрессивные взгляды, неприязнь к общепринятым идеалам и мерилам успеха, стремление к более простому образу жизни, который находится в большей гармонии с окружающей средой и ориентирован на осмысленный опыт, а не на материальное благосостояние. Поколение, получившее в наследство все недуги нашей планеты, и правда может извлечь реальные уроки из нестандартных творческих экспериментов с альтернативными жизненными моделями, которые берут на вооружение многие люди, занимающиеся присвоением собственности. Критика, о которой сказано выше, касается, скорее, нерефлексивного или бездумного отношения людей, решивших обосноваться в Детройте, к пространству этого города и его жителям.
Но при всем критическом отношении к тому, как в Детройте воспроизводятся структуры поселенческой колонизации, мы должны обращать пристальное внимание и на тех влиятельных игроков, которые инициируют это новое освоение территории Детройта: власти с их стратегиями возрождения города, различные структуры, извлекающие выгоду из захвата земель, и богатых инвесторов, зарабатывающих на организованном запустении города. Вот лишь один из таких примеров. В 2015 году Министерство юстиции США подало иск об ипотечном мошенничестве к компании Quicken Loans миллиардера Дэна Гилберта, который на протяжении последнего десятилетия через свои различные структуры скупает по дешевке высотные здания в центре Детройта. Федеральное правительство обвинило Quicken Loans в нарушении закона «О неправомерных претензиях» за ненадлежащую выдачу и андеррайтинг ипотечных кредитов, застрахованных Федеральным управлением по жилищному строительству. Quicken Loans подавала встречные иски и противостояла обвинениям, но в конце концов в 2019 году согласилась на урегулирование, выплатив 32,5 млн долларов (см. [Department of Justice 2015], [Eisen 2019]). Однако кипучая деятельность и влиятельность этой компании во многом способствовали изъятию детройтской недвижимости за просрочку ипотеки, что, совершенно очевидно, способствовало многим проблемам, с которыми сталкиваются городские районы и их жители. Упомянутые выше влиятельные игроки различными способами продвигают новое освоение территории Детройта и извлекают из этого выгоду – и именно этот момент определяет условия и возможности для новых горожан наподобие представителей группы ПЖ, которые стремятся не упустить свой шанс обустроиться в Детройте и переобустроить Детройт. Ни люди с деньгами и властью, ни новые горожане не обращают внимания на то, что их действия воспроизводят колониальные структуры господства и ликвидации местной специфики, – они стремятся воплощать представления о будущем Детройта, удобные для них самих и соответствующие их практикам, не слишком заботясь о тех 660 тысячах человек, для которых этот город является родным домом. Именно в таком ходе развития событий мне видится нечто чудовищное и вызывающее во мне личное разочарование – и если уж я испытываю такие чувства, то можно представить, что чувствует сам Детройт.
Все эти различные подходы к городу и то, как они стыкуются с неформальным использованием собственности, должны занимать центральное место в планировании дальнейшей траектории для городов наподобие Детройта, оказавшихся в ситуации построста. Данные подходы могут отличаться от соображений, играющих ключевую роль при выработке политических решений в странах Глобального Юга, однако Глобальный Север по-прежнему может извлечь много уроков из нескольких десятилетий воплощения стратегий формализации в других реалиях. Вероятно, самый доходчивый из этих уроков заключается в том, чтобы относиться к неформальным практикам как к стратегиям органических интеллектуалов, уделяя при этом пристальное внимание иным познаниям и иному городскому опыту, которыми обладают акторы присвоения собственности, – познаниям и опыту, сформированным их особыми позициями в пространстве города и особыми личными историями. Неформальные практики, представленные в моем исследовании, являются реакцией на отсутствие ответственности и обязательств по отношению к городскому имуществу, жителям и хроническим социальным проблемам. Частные владельцы недвижимости бросали свои объекты, а местные власти не смогли обеспечить ни содержание собственности, оказавшейся в их владении, ни соблюдение законов, требующих от испарившихся владельцев ответственного отношения к своему имуществу. Преобладающие представления о том, как должен осуществляться контроль над недвижимостью, как правило, принимают бинарный вид: ответственность либо индивидуальна – либо ее несет город/штат. В то же время возможен переход от бинарного представления о контроле над недвижимостью к некоему континууму: от отдельного лица – к кварталу, сообществу, району и далее к городу, региону и т. д. Нарушение дихотомии происходит в тот момент, когда люди, занимающиеся присвоением собственности, и другие горожане обосновывают свое неформальное право на недвижимость этосом заботы.
Важно обращать внимание и на различные масштабы ответственности и обязательств. И от тех, кто действует «на земле», и от политиков, взирающих на ситуацию сверху вниз, требуется помнить о своих обязательствах перед людьми и о необходимости держать ответ перед ними. С точки зрения государства и при рассмотрении того, какие обязанности человек должен выполнять перед государством, преобладающим критерием ответственности выступает право – иными словами, вопрос ставится так: это законно или незаконно? Другое дело, что в городах наподобие Детройта и жители, и власти регулярно игнорируют законы, хотя это не всегда означает неспособность нести ответственность или обязательства. Неформальные отношения собственности позволяют горожанам держать ответ за свои действия друг перед другом, перед своими семьями, соседями и сообществами, брать на себя обязательства по отношению к домам, земле и огородам, а также ответственность за взаимную безопасность и благополучие. Помещая категорию неформальности в фокус исследования, мы приходим к искомому пониманию города, который нарушает собственные планы и законы. Использование этой структурной рамки помогает бросить вызов уже существующим подходам к решению городских проблем и может обнаружить продуктивные траектории дальнейшего движения.