Данные, представленные в этой книге, получены в ходе этнографических и количественных исследований, проведенных в период моей жизни в Детройте. Включенные наблюдения начались в сентябре 2011 года. В декабре 2011 года я переехала в Детройт и продолжала активные включенные наблюдения до января 2016 года. Окончательное завершение полевой стадии состоялось в июле 2016 года, когда я уехала из Детройта, поскольку оставшиеся месяцы жизни в городе я продолжала собирать информацию, которая была включена в эту книгу после защиты диссертации. В дальнейшем я несколько раз возвращалась к полевой работе, вновь посещая отдельные районы города, продолжая взаимодействие с участниками исследования и анализируя те соображения, которые появлялись у меня в связи с дальнейшими изменениями в Детройте.
За период полевой работы было выполнено 65 запланированных интервью, обычно длившихся около 90 минут. Помимо этих интервью, я участвовала в мероприятиях, проводившихся общественными группами и некоммерческими организациями, а также работала в качестве волонтера в благотворительных столовых, приютах для бездомных и на общественных огородах. Также я принимала участие в полицейских патрулях, посещая самозахваченные территории и пункты скупки вторсырья. Как правило, я искала такие возможности для включенного наблюдения, которые позволяли установить контакт с лицами, незаконно использовавшими недвижимость, или с жителями, обсуждавшими соответствующие проблемы (например, участвуя в качестве волонтера в группах, которые защищали граждан от принудительного выселения). Кроме того, я собирала, анализировала и нередко алгоритмизировала тематические новостные материалы, дискуссии в интернет-чате DetroitYes! и значимые городские документы, отчеты и планы. Внимательному изучению были подвергнуты законы, программы и постановления, так или иначе связанные с незаконным использованием недвижимости в Детройте.
Изначально было понятно, что наблюдение и участие являются обязательными составляющими моего проекта, однако материал, с которым мне пришлось иметь дело, отличался от многих знакомых мне классических этнографических исследований. При наблюдении я не была участником какой-либо группы и не была привязана к какому-либо месту. Участие, напротив, приобрело значение, поскольку у меня появилось понимание неформальных отношений собственности с точки зрения горожанина – владельца жилья в Детройте. Исследовательским полем стала сама повседневная жизнь Детройта, и вечером, возвращаясь домой, я не покидала это поле. Полное погружение в работу над диссертацией предполагало, что я всегда держала в голове вопросы, связанные с использованием собственности, правоприменением и пространственными условиями, и эти вопросы спонтанно возникали при любом удобном случае. Я пыталась установить контакты для проведения интервью где только можно – от разговоров, подслушанных в ресторане, до собраний ассоциации молодых христиан и походов в библиотеку с дочерью на «час рассказа».
Герои для интервью отбирались в рамках трех разных групп. 42 из 65 интервью были проведены с лицами, присваивающими собственность, – людьми, которые незаконно используют недвижимость путем самозахвата, извлечения из зданий каких-либо предметов или обустройства огородов. 26 интервьюируемых относились к группе жителей-очевидцев, которые встречались с подобными действиями в повседневной жизни в Детройте, например их соседями были самовольные жильцы либо они пострадали от несанкционированного сбора металлолома. Наконец, 23 интервьюируемых относились к группе институциональных акторов, которые сталкиваются с незаконным использованием недвижимости в профессиональном качестве: сюда относились городские служащие (например, полицейские, пожарные или специалисты по градопланированию), местные юристы и представители влиятельных городских некоммерческих организаций. Очень скоро граница между этими концептуальными категориями стала размытой. В ходе многих интервью, которые начинались как беседа с жителем-очевидцем, обнаруживалось, что этот человек тоже участвовал в незаконном использовании собственности. Точно так же во время интервью с институциональными акторами я нередко переключалась на сценарий интервью с жителем-очевидцем, поскольку оказывалось, что интервьюируемый живет по соседству с захваченным домом. В итоговом тексте, представляя героев интервью, я делаю больший акцент на их связи с процессом присвоения, нежели на их статусе как жителей города. Иными словами, тот или иной человек характеризуется, например, как представитель группы РП, а не как житель-очевидец, даже если интервьюирование проводилось по обоим сценариям. Пересечения сценариев интервьюирования представителей трех указанных групп представлены на рис. 6.
Рис. 6. Пересечения сценариев интервьюирования представителей трех групп жителей Детройта
При проведении исследования я избегала использования специальных терминов, которые могли как-либо повлиять на участников интервью. Представляя свое исследование, я говорила, что изучаю использование пустующей недвижимости в городе, не уточняя, что меня интересуют незаконные практики. В ходе интервью я старалась не упоминать о законе или использовать потенциально ориентированные на определенные ответы термины типа «самозахват» (squatting) или «несанкционированный сбор [металлолома]» (scrapping), пока участник интервью не употреблял их первым. По возможности я также использовала терминологию, которую предлагали сами участники интервью: некоторые самовольные жильцы называли себя поселенцами (homesteaders), а отдельные сборщики металлолома употребляли применительно к своему занятию слово «крутиться» (hustling). При классификации этих разнообразных практик и представлении собранных данных в книге использовались наименования, которые обладали наглядностью и регулярно появлялись в ходе интервью.
При определении героев для интервью я сразу полагалась на выборку по принципу снежного кома. На то было два соображения. Во-первых, с самого начала я не собиралась изучать «эффекты соседства», поэтому концентрация на конкретных районах не входила в план моего исследования. В связи с этим курировавший мою работу комитет по этике запретил фиксировать любые географические данные и строго ограничил расово-возрастные параметры, которые было разрешено собирать, из опасений, что респондентов из районов, где осталось совсем немного жителей, можно будет идентифицировать. Во-вторых, я не рассчитывала, что мне легко удастся найти людей, незаконно использующих недвижимость, которые захотят со мной разговаривать, – в таких ситуациях выборка по принципу снежного кома может оказаться особенно полезной. Однако уже вскоре обнаружилось, что найти участников интервью проще, чем я ожидала. Почти все жители-очевидцы, с которыми я общалась, знали людей, которые занимаются самозахватами домов или земель общего пользования (или где таких людей можно найти). Многие из тех, кто занимались самозахватами, были знакомы с теми, кто несанкционированно собирал металлолом (и наоборот). Все эти связи оказались бесценными. В то же время многие из участников интервью сами были людьми, занимавшимися присвоением собственности, с которыми я встречалась в повседневной жизни в Детройте. Когда я ездила по городу на машине или на велосипеде, я периодически передвигалась разными маршрутами, чтобы изучить как можно больше районов, и в процессе нередко сталкивалась с потенциальными участниками интервью. Например, однажды я наткнулась на двух мужчин, которые средь бела дня спускались по пожарной лестнице из здания завода Packard. Был и такой случай: мы зашли выпить кофе и записать интервью с одним из собеседников, после чего он предложил мне проехать через близлежащий район и по дороге показал несколько известных ему самозахваченных домов, мимо которых я уже, возможно, проходила (так, собственно, и было). А внутри недавно сгоревших построек часто обнаруживались люди, искавшие в руинах металлолом.
Благодаря этой относительной простоте поиска участников интервью в дальнейшем я смогла отбирать собеседников, включая в план разговора более широкий спектр позиций, основанных на различном происхождении и идентичности людей. По сути дела, собранные интервью не являются репрезентативными для каких-либо районов Детройта или условий, специфических для отдельных районов. Говоря о том, какие условия Детройта влияют на восприятие неформальных практик, я имею в виду только те условия, которые упоминались участниками интервью или которые я сама наблюдала в их районах. Интервью нередко проводились в местах проживания их участников, либо я подвозила собеседников до или от их домов в зависимости от их пожеланий. Почти все собеседники хотели рассказать мне о своем районе или показать мне окрестности, продемонстрировав местную специфику, которую я упоминаю в книге. Комитет по этике установил строгие требования, призванные обеспечить анонимность участников исследования, однако интервьюируемые редко беспокоились о том, что их вычислят, а тех, кто отказался от интервью, было очень мало.
Всем участникам интервью я платила по 20 долларов наличными, предлагая эти деньги до или после разговора на их усмотрение, так что они могли спокойно прекратить беседу в любой момент. Оплата наличными представляла собой взвешенное решение, принятое после того, как я обдумала требование комитета по этике о соблюдении анонимности. В связи с этим требованием я не могла предложить университету выписывать чеки на имя моих собеседников. Подарочные карты или карты Visa также не были подходящим решением, поскольку многие корпорации, раздающие подарочные карты, не имеют розничных точек в неблагополучных районах Детройта, а многие городские компании на тот момент принимали только наличные. Прекрасно помню, какое смущение я почувствовала, когда одна из моих коллег, которая планировала начать в Детройте новый проект, побывав здесь лишь несколько раз, спросила моего мнения о том, не предложить ли участникам ее фокус-группы подарочные карты Starbucks. В те времена мне было известно только одно заведение Starbucks в Детройте, расположенное в Мидтауне, в нескольких милях от мест проживания участников интервью этой исследовательницы. В то же время в предложении собеседникам наличных присутствовал этически проблемный момент: как я узнала, кое-кто из интервьюируемых покупал за эти деньги наркотики.
Запись интервью проводилась с помощью приложения «Голосовые заметки» на моем iPhone, и комитет по этике разрешил получать только устное согласие на запись, учитывая важность сохранения анонимности участников. Расшифровка интервью была поручена профессиональному транскрипт-сервису, выбранному отчасти из тех соображений, что его владелец и большинство сотрудников были чернокожими. Владелец этой компании заверил, что многие его коллеги достаточно уверенно владеют разговорной афроамериканской версией английского (на которой общались многие участники интервью), чтобы расшифровка была точной. Далее я проводила алгоритмизацию расшифровок с помощью приложения Dedoose, а для надежности оценок аналогичную работу выполнили три моих ассистента. Алгоритмизация проводилась в несколько стадий после завершения каждого интервью. Сначала я занималась поиском закономерностей, которые дополнительно исследовались в дальнейших интервью и уточнялись в последующих циклах алгоритмизации. Из-за неисправностей в телефоне два записанных интервью были утеряны. В одной из этих бесед – с белым мужчиной за тридцать из группы ПЖ – было столько пропусков, что я решила сделать выводы и следующий раз проверять, как идет запись. Также была утеряна запись интервью Рианнон, но мне удалось восстановить недостающие детали из своих заметок и продолжить общение с этой собеседницей. Заметки делались в ходе каждого интервью, а затем к ним добавлялись мои комментарии. В процессе включенных наблюдений заметки (а иногда и голосовые записи) делались в зависимости от ситуации и возможностей. Например, я не могла делать заметки, занимаясь прополкой огорода, где я работала одним летом, но это удавалось во время общественных собраний.
Вся прямая речь, приведенная в книге, представляет собой прямые цитаты из расшифровок. Интервью расшифровывались дословно, поэтому иногда я удаляла всякие «э-э-э» и «м-м-м» или повторяющиеся слова, которые отвлекают от смысла сказанного. Многоточия стоят на месте незначительных пропусков цитируемого материала, сделанных для более доступного и ясного построения фразы, причем всякий раз без изменения ее содержания. Отдельные фрагменты интервью были записаны от руки, а не на диктофон; они также представлены в кавычках. Слова или фразы в квадратных скобках были добавлены для повышения ясности той или иной цитаты, например когда слово «это» в прямой речи заменялось на [самозахват], чтобы более четко передать смысл сказанного. В скобках внутри цитат также приводится дополнительная информация, значимая для их понимания.
Сохранение анонимности собеседников имело первоочередное значение как для соответствия требованиям комитета по этике, так и потому, что я давала такое обещание участникам исследования (хотя чаще всего их вообще не беспокоило, что их личность будет установлена). Всякий, кто жил в Детройте, знает, насколько маленьким может быть этот город… В Детройте, население которого примерно сопоставимо с Портлендом, я не переставала удивляться, что все как будто знают друг друга лично или через пару рукопожатий. Не исключено, что такое восприятие могло возникнуть и благодаря дружелюбию жителей Среднего Запада, с которым я встречалась в Детройте в большинстве случаев общения с людьми – даже незнакомыми. Но это же ощущение, что «все друг друга знают», требовало от меня осторожности: при работе над книгой мне приходилось удалять из текста подробности, по которым можно было установить конкретных людей. Например, комитет по этике Мичиганского университета беспокоился, что если я соберу слишком много демографических данных и буду упоминать районы, в которых живут участники интервью, то собеседников, проживающих в тех частях Детройта, где очень много брошенной недвижимости, можно будет идентифицировать. Сама я опасалась, что многие детройтцы смогут опознать других горожан по историям из их жизни – совсем как в каком-нибудь маленьком городе, – тем более что личности участников моего исследования, похоже, представляют особый интерес для посторонних. Например, во время моих публичных выступлений репортеры и публика обычно пытаются угадать, о ком именно идет речь в моем исследовании, если у них есть какие-то знакомые в Детройте или они хотя бы изучали новостные материалы на схожие темы. А для жителей юго-восточной части Мичигана стремление точно установить личность кого-то из моих собеседников, вероятно, отчасти связано с тем, что они сами сталкивались с детройтскими сборщиками металлолома или читали в СМИ о какой-нибудь одинокой чернокожей женщине, самовольно живущей со своими детьми в чьем-то доме, и теперь гадают, не она ли стала героем моего исследования.
С учетом всех этих обстоятельств в тексте были изменены отдельные незначительные детали биографий моих собеседников, например количество детей или нахождение в браке. Если менялась расовая принадлежность отдельно взятого собеседника, то в качестве компенсации аналогичная замена производилась для какого-то другого представителя этой же группы, чтобы сохранить неизменной ее демографическую структуру. Я не раскрываю, в каких конкретно районах Детройта имели место описываемые в книге практики (упоминаются только отдельные крупные части города), и не фиксировала это в своих записях, хотя располагаю всей соответствующей информацией. Повторю, что в исследованиях такого типа важно соблюсти анонимность во избежание щекотливых ситуаций. Вынесение на всеобщее обозрение скрытых практик может оказаться этически проблематичным, поскольку не в наших силах проконтролировать, что произойдет с собранной нами информацией после того, как она будет обнародована. В то же время, если власти городов наподобие Детройта со вниманием отнесутся к реалиям, стоящим за тем, что изображено в этой книге, то скрытые практики могут стать моделью для новых договоренностей о том, как должны выглядеть доступ к собственности и контроль над ней в соответствии с более конструктивными и ориентированными на социальную справедливость принципами.