Среди участвовавших в моем исследовании представителей группы ПН, которые самовольно вселялись в чьи-то дома, было много матерей-одиночек. Одна из них, Лесли, чернокожая женщина за сорок с двумя детьми, жила в Детройте с пятилетнего возраста. Ее история является иллюстрацией тех искусных навыков, которые выработались у людей, занимающихся присвоением собственности, чтобы помочь им обходить подводные камни их неформальных практик. Однако, несмотря на свою смекалку, Лесли, как и другие представители этой группы, совершенно четко осознавала, что у нее нет иного выбора, кроме как вселяться в чьи-то дома без разрешения. У Лесли отсутствовали какие-то дополнительные экономические ресурсы, однако благодаря помощи родственников ей удалось сделать недвижимость, которую она самовольно занимала, более пригодной для жизни.

Наш разговор с Лесли проходил в благотворительной столовой, где мы и познакомились – в этом месте Лесли и ее дети часто питались. Лесли выделялась на фоне остальных посетителей столовой: у нее были идеально ухоженные ногти, которыми она постукивала по щербатому пластиковому столу, да и во всем остальном ее внешность была весьма ухоженной. Рядом с нами терпеливо сидел ее маленький сын, ковыряясь в еде на своем подносе и играя на телефоне матери.

Лесли считала себя активистом в области самозахватов и хотела, чтобы и другие люди были в курсе, как заниматься этим «правильно». Посетителям столовой она давала различные советы: от того, как выбрать подходящий объект, до того, как наладить отношения с соседями и подделать договор аренды на случай, если самовольным жильцом заинтересуются власти. По словам Лесли, последние четыре года, когда ей приходилось искать для своей семьи крышу над головой, самовольное поселение периодически оказывалось для нее основным способом решения этой проблемы.

После тяжелого развода Лесли планировала уехать из Детройта и поэтому уволилась с работы. Однако очень скоро ей пришлось судиться с бывшим мужем за право опеки над детьми, и в результате она не смогла ни уехать, ни найти новую работу. Сбережения ушли на оплату адвокатов, и Лесли оказалась бездомной. После того как банк изъял за просрочку ипотеки дом ее сестры в восточной части Детройта, та съехала, но предложила Лесли и ее детям переехать туда, поскольку дом пустовал. По словам Лесли,

тогда у меня не было выбора. Так что, хм, я взяла и переехала, и это, хм, было, это было тяжело. Я этим не гордилась. Но это был дом моей семьи, поэтому я и правда ощущала себя там очень комфортно, плюс в этом же районе жили мои родственники, поэтому я чувствовала себя в безопасности.

Излагая свои соображения по поводу самозахватов, Лесли говорила тихо и осторожно подбирала слова:

Я не принимала это решение добровольно, поэтому, конечно, не могу сказать, что радовалась по этому поводу. Но я действительно почувствовала облегчение, как только оказалась в этой ситуации, узнала и поняла, что именно я делаю. Вот так-то, знаете ли. Но если вы хотите знать о моих ощущениях, то в каком-то смысле действительно чувствуешь себя неудачником, в отдельных, так сказать, аспектах, особенно как родитель и кормилец семьи. Но надо двигаться дальше, понимаете? Нужно жить дальше, и слава богу, что никогда не бывало такого, когда моим детям что-то угрожало, вокруг них не было наркотиков, а то, чем я занимаюсь, доложу вам, никого не интересовало… Никогда не было никакого насилия или чего-то подобного. Поэтому я считала, что если буду поступать правильно, буду осторожна и просто не позволю, чтобы на мою ситуацию что-то влияло, то все будет в порядке… Я никогда этим не гордилась.

Важным моментом для Лесли было то, что ей никогда не приходилось заниматься проституцией или жить вместе с родственниками, употреблявшими наркотики или занимавшимися другими незаконными вещами, от которых она хотела оградить своих детей. Самовольное вселение в чьи-то дома позволяло ей обеспечивать детям безопасность и не «поступаться своими моральными принципами».

Старый дом сестры – первый из тех домов, где Лесли самовольно проживала, – находился в приличном состоянии, поскольку еще недавно там обитали люди. Вот что Лесли говорила про этот дом: «Я бы сказала, что вопрос с безопасностью там был решен наполовину: замки, двери и окна еще были на месте, хотя одно окно было разбито, а крыша – это просто ужас-ужас. Когда шел дождь, она текла». Жившие поблизости родственники помогли Лесли несанкционированно подключить газ и электричество. Когда ее сестра узнала, что дом будет изъят, она демонтировала печь и бойлер, чтобы их продать, поэтому Лесли приходилось отапливать небольшой дом газовой плитой, стоявшей на кухне, и несколькими обогревателями. При этом Лесли не без гордости отметила, что в доме всегда было тепло: «Можно было зайти ко мне когда угодно, днем или ночью, и вообще не догадаться, что в доме нет камина». Лесли и ее дети прожили в этом доме год, и все это время их никто не беспокоил, в том числе банк, который конфисковал объект.

На протяжении этого года Лесли так и не удалось найти работу, и она вместе с детьми ходила питаться в благотворительную столовую, где мы с ней и познакомились. В какой-то момент она вспомнила, что слышала о программе, которая позволяла гражданам, занявшим пустующее жилье, получить его в собственность – речь идет о ныне не действующей дейтройтской Программе ликвидации источников опасности и неудобств (более подробно о ней см. в эпилоге), которую Лесли неверно истолковала. Она решила, что ее детям не место в том районе на востоке Детройта, где они жили, поскольку наркотики и насилие там были совершенно обычным делом. Лесли хотела найти такой дом, где можно было бы самовольно поселиться, а затем охотно в нем остаться в том случае, если бы его действительно удалось оформить в собственность на ее имя. Лесли искала новый дом для самовольного вселения около шести недель и все это время вместе с детьми жила в ночлежке.

По дороге в церковь через город она часто проезжала мимо одного большого дома в гораздо более приличном районе. При помощи какого-то прихожанина Лесли узнала, что пожилые владельцы дома умерли, а их дочь не хотела там жить, поэтому дом пустовал. Фасад был крепким, но одно из задних окон, как выяснила Лесли, было разбито: «Когда я вошла, там был полнейший разгром, внутри был чудовищный беспорядок. Но в доме оставались одежда, мебель и всякие другие вещи, которые очень, очень пригодились». Поэтому Лесли решила въехать в этот дом:

В общем, я стала говорить себе, что именно здесь мне хотелось бы остановиться. Не знаю, просто было ощущение, что здесь меня никто не будет беспокоить, поэтому я так и сделала. Я зашла в дом средь бела дня, но у меня были документы – я распечатала налоговые документы на случай, если кто-то вызовет полицию, понимаете? Я подумала как-то так: ну, это мой дом. Я просто сюда переезжаю и привожу его в порядок. К тому же я знала, что полиция Детройта не может выселять людей из домов. Это не их юрисдикция, поэтому я ни о чем таком не беспокоилась. Я убралась в доме, купила кучу мусорных мешков. Это были мешки, которые используют строители, поэтому они обошлись мне в приличную сумму. В итоге я выбросила около сотни мешков с мусором.

На тот момент самозахват недвижимости считался гражданским правонарушением, поэтому Лесли знала, что полиция не имеет права ее выгнать, за исключением заведомо известных фактов незаконного проникновения на чужую территорию. Она изучила ситуацию и собрала бумаги (налоговые документы), которые, по ее мнению, давали законное основание на проживание в доме. Через несколько дней к Лесли заглянул полицейский проверить, что происходит – о появлении жильцов в пустом доме уже кто-то сообщил. «Это мой дом, я просто убираюсь в нем», – сообщила ему Лесли. Она сменила замки, заколотила разбитое заднее окно, а один из ее родственников установил в доме новую проводку вместо той, которую вырвали сборщики металлолома. В этом доме Лесли также пришлось подключать коммунальные услуги незаконно. В ответ на мой вопрос, беспокоилась ли она когда-нибудь, что их отключат, Лесли сказала: «Да, где-то, как-то беспокоилась, но не слишком сильно, потому что я бы просто включила все заново». У Лесли была прекрасная хватка добывать себе и своим детям все необходимое, но все же она призналась: «Но вы поймите, когда я все это рассказываю, я не имею в виду, что так должны поступать все. Просто у меня было ощущение, что я в такой ситуации, когда нет другого выбора».

В этом доме Лесли прожила около трех лет, после чего ей удалось перебраться в квартиру с льготными условиями аренды. За это время ее лишили права опеки над старшей дочерью, из‑за чего существенно сократились выплаты алиментов от бывшего мужа, которые для Лесли были источником ее доходов. В тот момент, когда записывалось интервью, Лесли и ее сын подселились к какому-то их родственнику. В истории ее переездов из одного жилья в другое было несколько эпизодов, когда она самовольно селилась в пустующих домах, а в промежутках недолго жила в квартирах с льготной арендой и даже несколько раз обитала в ночлежках.