Авторы первых этнографических работ, посвященных неформальности в странах Глобального Юга, сосредоточились на документировании и определении соответствующих явлений: в качестве примеров можно привести исследования самозахватов в фавелах Рио-де-Жанейро [Perlman 1976] или неформальной экономики в Перу [Де Сото 2007]. В недавних исследованиях, посвященных неформальности, истории людей, занимающихся самозахватами или нерегулируемой экономической деятельностью, привлекаются для того, чтобы продемонстрировать какие-то другие социальные проблемы, включая политику неформальных практик [Auyero 2000], возможности для социальных изменений [Bayat 1997], борьбу за новое определение категории гражданства [Holston 2009] и гендерные отношения [Roy 2002]. Что же касается США, то до недавнего времени неформальность вообще не признавалась в качестве распространенного явления, и это отсутствие связи с исследованиями, выполненными на материале Глобального Юга, оставило пробелы в понимании того, как неформальность связана с жильем, работой, местными сообществами, трансформациями городов и собственностью31.
За весь период исследований неформальности в странах Глобального Юга эта категория получала разные определения, зачастую зависевшие от изучаемых практик. В относительно недавних работах неформальность интерпретируется при помощи двух разных концептуальных схем, которые Ананья Рой именует «экономикой предпринимательства» и «политической субъектностью (agency)» [Roy 2011: 227]. С одной стороны, исследователи зачастую видят в неформальности некую разновидность предпринимательства, подразумевающую, что его субъекты производят и реализуют товары и услуги вне рамок официально регулируемой экономической деятельности. С другой стороны, еще один стандартный подход к неформальности рассматривает ее как декларацию политической силы со стороны тех или иных обездоленных субъектов – «групп населения, для которых добыча средств к существованию или наличие крыши над головой сопряжены с нарушением закона» [Chatterjee 2004: 40]. Их воздействие на общественно-политическую сферу проявляется посредством различных действий, которые Асеф Баят характеризует как «тихое и незаметное вторжение» [Bayat 1997: 533]. Оба эти подхода – экономический и политический – противостоят предшествующим, вызывающим вопросы концепциям неформальности как состояния бедности [AlSayyad 2004]. Кроме того, некоторые исследователи движутся в направлении синтеза двух подходов, видя в неформальных практиках неотъемлемую составляющую «габитуса обездоленных» [Bayat 1997] – одновременно и повседневные стратегии экономического выживания, и политический отказ от условий эксплуатации, угрожающих бедным и/или угнетенным слоям населения [Peñalver and Katyal 2010].
Исходя из предшествующих концепций, я задаю следующее определение неформальности собственности: это набор практик, которые: 1) нарушают законы и регуляторную политику, связанные с собственностью, либо отрицаются ими, и 2) достигают такого уровня социальной легитимности, что больше не рассматриваются как нелегальные, несмотря на их незаконность. Это определение опирается на другие принятые многими исследователями интерпретации неформальности, в которых делается акцент на ее отношении к государству. Как поясняют Мануэль Кастельс и Алехандро Портес, неформальность – это процесс (в их исследовании – экономическая деятельность или получение дохода), «не регулируемый институтами общества, протекающий в правовой и социальной среде, где аналогичные виды деятельности регулируются» [Castells and Portes 1989: 12]. Схожее определение неформальной экономической деятельности дает Эдгар Фейге, рассматривая ее как «действия экономических агентов, которые не в состоянии придерживаться установленных институциональных правил либо лишены их защиты» [Feige 1990: 90]. Однако сам по себе факт незаконности этих действий или их несоответствия регуляторной политике / законам государства не означает, что те или иные практики могут быть с точностью названы неформальными – определенную роль здесь также играет социальная легитимность.
Разрабатывая свою концепцию неформального, Кастельс и Портес [Castells and Portes 1989] рассматривают сложные взаимоотношения между легальными и нелегальными процессами производства и их конечной продукцией. По их мнению, результатом различных сочетаний этих составляющих являются формальные, неформальные или преступные (криминальные) виды деятельности. К неформальным относятся такие занятия, которые имеют законный конечный продукт, даже если процесс его производства является незаконным. В рассматриваемой работе Кастельса и Портеса говорится о неформальных экономических практиках, однако предложенную схему вполне можно применить и к неформальности в области жилья. Самовольная жилая постройка де-юре является незаконной, поскольку процесс такого строительства слабо регулируется или не регулируется вовсе. Однако его конечный продукт – крыша над головой – в большинстве случаев считается социально легитимным. По сути дела, самострой можно рассматривать как неформальное жилье в силу сочетания нелегального процесса производства с законным конечным продуктом. В то же время изготовление, например, метамфетаминов является незаконным процессом, порождающим незаконный конечный продукт, и тем самым, в соответствии со схемой Кастельса и Портеса, наряду с другими составляющими наркоэкономики, относится к преступной деятельности.
Представители самых разных дисциплин настаивают на необходимости развернуть вспять привычную направленность эпистемологического анализа – например, когда мы движемся от Глобального Севера к Глобальному Югу, – и, наоборот, обратиться к урокам, которые Север может почерпнуть у Юга (см. [Roy 2005], [Robinson 2006], [Connell 2007]). Однако исследователи как в США, так и в других странах Глобального Севера в целом не торопились использовать категорию неформальности для осмысления практик экономического, жилищного или городского развития – даже в тех случаях, когда они изучают практики, вполне соответствующие приведенным определениям неформальности. Например, в нашем распоряжении уже имеется множество исследований, посвященных самозахватам недвижимости в странах Глобального Севера (см. [Smart 1983], [Pruijt 2003], [Uitermark 2004], [Martinez 2014], [Starecheski 2016], [Vasudevan 2017]). В данном случае де-юре незаконная деятельность также приобретает определенный масштаб приемлемости и нередко не вызывает нетерпимого отношения – отчасти благодаря разделяемому многими представлению о том, что решение жилищного вопроса является социально легитимным устремлением (см. [Kearns 1979], [Pruijt 2013]). На материале США выполнено много исследований, посвященных экономическим практикам, которые именуются то «подпольными» [Venkatesh 2006], то «стратегиями выживания» [Duneier et al. 1999], то «хастлингом» [Gowan 2009]32, а то и «сведением концов с концами» [Edin and Lein 1997a]. В ряде таких работ приводятся свидетельства того, как незаконные или нерегулируемые экономические практики наподобие переработки утиля или торговли из-под полы могут обретать легитимность, если они соответствуют преобладающим идеологическим установкам касательно персональной трудовой этики и самообеспечения (см. [Gowan 1997], [Edin and Shaefer 2015]). Таким образом, уже имеющиеся исследования самозахватов и неформальных экономических практик можно «вписать» в общепринятые определения неформальности как нерегулируемой/нелегальной, но социально легитимной деятельности.
Схожим образом в исследованиях, посвященных урбанистической «самодеятельности» (do-it-yourself, DIY), рассматриваются неформальные вмешательства в ход повседневной жизни, которые различные городские акторы осуществляют для улучшения состояния своих районов/городов. В условиях, все более ориентированных на неолиберализм и жесткую экономию режимов управления городами, когда происходит сокращение объема предоставляемых их жителям услуг, люди сами берут на себя задачи властей по благоустройству городских территорий. Набор соответствующих практик многообразен: от появления во дворах библиотечных полок, чтобы соседи могли обмениваться книгами, и спонтанных пивных сквериков или кинозалов до более организованных действий активистов, использующих партизанские приемы, например чтобы прочертить на улицах велосипедные дорожки там, где в них есть огромная потребность. Зачастую этот самодеятельный урбанизм рассматривается как форма гражданской активности горожан среднего класса или хипстеров, которые ценят творчество и спонтанность в районах своего проживания. Однако ряд исследователей уже высказали предостережения по поводу «легкомысленной поверхностности нарастающего бума спонтанных проектов (pop-ups)» (см. [Mukhidja and Loukaitou-Sideris 2014: 4], а также главу 8), призывая к более серьезному рассмотрению проблем равенства и справедливого доступа к пространству города, заложенных в распространении городских неформальных практик.
Что же касается Соединенных Штатов, то ученые выдвинули предположение, что отмеченный выше пробел в исследованиях, возможно, связан с необоснованными представлениями о слабой совместимости неформальности с американским политическим режимом, в котором, как обоснованно считается, принципы законности и рационального управления являются одними из самых основательных во всем мире [Durst and Wegmann 2017: 113]. Иными словами, исследователи, возможно, опираются на принимаемые по умолчанию представления о том, что неформальность не может пронизывать американское общество, поскольку оно управляется по принципу верховенства закона. В то же время такая точка зрения вызывает определенное удивление, если вспомнить, что в социально-правовых исследованиях давно отмечаются такие особенности повседневного поведения различных акторов, как торг, избегание, сопротивление или перетолкование законов тем или иным способом (см., например, работу [Ewick and Silbey 1992]). Таким образом, наличие сложившихся правовых идеалов, законов, институтов и механизмов регулирования не означает, что закон, существующий на бумаге, четко транслируется в повседневные практики. В действительности, подчеркивают Кастельс и Портес, формальность и неформальность идут рука об руку, а не замещают друг друга [Castells and Portes 1989].
Действующие в США правовые и нормативные механизмы не исключают наличия городской неформальности – напротив, они, вероятно, подразумевают присутствие неформальности в иных формах, нежели в других странах. Разнообразие неформальных практик в ряде городов США продемонстрировано в сборнике «Неформальный американский город», редакторы которого, исследователи-урбанисты Винит Мухиджа и Анастасия Лукайту-Сидерис, берут на вооружение определение неформальности Кастельса и Портеса [Mukhija and Loukaitou-Sideris 2014]. Большинство статей, представленных в этом сборнике, также можно концептуально разделить на две группы: одни из них посвящены преимущественно неформальной экономической деятельности, а другие – практикам неформального использования пространства, например для парковки, жилья, огородов и различных других видов деятельности (причем некоторые из указанных практик имеют черты неформальной экономики). Пожалуй, наиболее хорошо изученными образцами неформальности в США, к которым явно применима эта концептуальная схема, выступают так называемые колонии в Техасе и Калифорнии неподалеку от границы с Мексикой – самостоятельно построенное жилье на незаконно размежеванной земле (см. [Ward 1999], [Larson 2002], [Durst 2015], [Sullivan and Ormedo 2015]). Исследования, посвященные таким поселениям, наглядно демонстрируют, что неформальное жилье масштабно присутствует на периферии американских городов, а также в них описываются препятствия для его формализации и говорится о том, как неформальность в США отражает и воспроизводит различные виды неравенства33. В центре других недавних исследований, проведенных в Соединенных Штатах, оказывается совершенно иной городской контекст – их авторы обращаются к изучению неформальности в Лос-Анджелесе (см.: [Mukhija 2014], [Wegmann 2015]). Например, Джейк Уэгманн обнаружил, что увеличение плотности населения в южной части центрального района Лос-Анджелеса происходит из‑за несанкционированной реновации жилья или самовольного нового строительства [Wegmann 2015]. Жители делят уже построенные дома на квартиры, делают несанкционированные пристройки, используемые как квартиры, возводят новые сооружения, а то и просто паркуют автофургоны или трейлеры на своих задних дворах – все эти действия отчасти выступают реакцией на нехватку доступного жилья и то обстоятельство, что на просторных участках преобладают дома на одну семью. Дополнительные помещения как раз и обеспечивают доступное жилье для друзей, членов семьи или арендаторов, а нередко и дополнительный доход для домовладельцев. Оба указанных примера – периферийные районы Техаса или Калифорнии и густонаселенный Лос-Анджелес с высокой стоимостью жизни – демонстрируют, каким образом неформальное использование земли/недвижимости в Соединенных Штатах выступает реакцией на локальные социопространственные, политические и экономические условия.
Это присутствующее в недавних исследованиях внимание к механизмам неформальности в контексте Глобального Севера выглядит многообещающе. В то же время нам еще требуется тщательно проанализировать способы концептуального использования этой «оптики» для лучшего понимания развития американских городов, жилищной сферы и экономической деятельности. Например, Ноа Дерст и Джейк Уэгманн полагают, что неформальное жилье в США представляет собой нечто не соответствующее законодательству (акторы, занимающиеся, например, самозахватами, нарушают законы или регулятивные постановления), находящееся вне системного правоприменения (государство на свое усмотрение решает, когда применять законы или правила) и регулирования (государство самоустраняется от регулирования определенных видов деятельности) [Durst and Wegmann 2017]. Такая типология способствует пониманию разнообразных отношений неформальных практик в жилищной сфере с американским государством.
Исследователь Ричард Харрис, также в целях большей концептуальной ясности, предлагает типологию феномена, который он именует «модусами неформального городского развития». Данный эвристический инструментарий помогает выявить черты сходства и различия между отдельными образцами и типами неформальных практик [Harris 2018]. Вместо установления дискретных категорий Харрис предлагает рассматривать неформальность как континуум, где отдельные модусы варьируются в зависимости от «степени нарушения правил, серьезности последствий и количества включенных в соответствующие практики людей или регулятивных норм» [Harris 2018: 9]. При помощи такого аналитического инструмента неформальные практики, о которых пойдет речь в этой книге, можно изобразить в виде схемы, позволяющей установить взаимосвязь между неформальностью в странах Глобального Севера и Глобального Юга.
На одном конце континуума, который описывает Харрис, находится «латентная», скрытая неформальность, относящаяся к самой возможности реализации практик, нарушающих законы/регуляторную политику. Для примера можно взять самовольно построенное жилье в сельской местности: когда бывшие сельские территории включаются в пригородный муниципалитет путем расширения его границ, такое жилье становится неформальным (то есть не соответствующим муниципальным нормам). Такой относительно обособленный пример неформальности, как недавние самозахваты в Портленде (штат Орегон), можно отнести к «диффузным» случаям: это индивидуальные, слабо скоординированные и не сконцентрированные на какой-либо территории практики, в значительной степени имеющие латентный характер. Но по мере увеличения их случаев и координации происходит переход количества в качество: данные практики становятся «встроенными» (embedded). Термин «встроенная неформальность» описывает практики, которые приобретают организованный характер или распространяются среди определенной социальной группы и отличаются наличием кооперации, концентрации в пространстве и легитимности в глазах большинства (в качестве примеров можно привести отдельные самозахваты в таких городах, как Лондон или Амстердам). Чем более выраженными становятся описанные параметры, тем быстрее неформальные практики преодолевают еще один качественный порог, превращаясь в «неприкрытые»: теперь они становятся настолько масштабными и заметными, что властям ничего не остается делать, кроме как обратить на это внимание. Финальный порог преодолевается в тот момент, когда эти неприкрытые практики становятся все более распространенными и влиятельными, превращаясь в «доминирующие». В такой ситуации неформальность начинает «формировать режим самого государственного управления» [Harris 2018: 12] – как утверждает Ананья Рой, именно это и происходит во многих странах Глобального Юга [Roy 2005]. Неформальные практики, описанные в этой книге, расположены где-то посередине между «диффузным» и «встроенным» режимами, поскольку их объем, подразумеваемая ими кооперация, их концентрация и заметность варьируются в рамках трех параметров: 1) география Детройта и социопространственные условия, связанные с наличием пустующих помещений, их заброшенностью и неликвидным состоянием, 2) лица, участвующие в неформальных отношениях, и 3) разновидности неформальных отношений, в которые вовлечены жители.
В сравнении с другими исследованиями, посвященными неформальности в США, отличительная особенность этой книги заключается в акценте на широком разнообразии соответствующих практик и их участников. Неформальность, отмечает Рой, даже в странах Глобального Юга не ограничивается трущобами или трудом прекариата [Roy 2011: 233]. Напротив, поясняет она, даже те незаконные начинания, которые предпринимают в городах влиятельные акторы, в случае санкционирования со стороны государства являются неформальными. Кроме того, утверждает Рой, неформальность можно понимать как «гибкую стратегию, которая по-разному применяется различными социальными классами в условиях городского неравенства» [Roy 2011: 231]. Если понимать городскую неформальность именно как «гибкую стратегию», то в Детройте она приобретает наглядность в широком спектре практик, которые процветают в городе, – от сбора металлолома на заброшенных промышленных предприятиях до спасения старых дверных коробов или лепнины, оставшихся в брошенных домах, и самозахватов жилья и земли под огороды. Об очевидности неформальных практик в Детройте можно судить и по значительному разнообразию участвующих в них акторов – от хипстеров из пригородов, поселившихся в городе недавно, до бедняков, которые день ото дня с трудом сводят концы с концами, и старожилов, предпринимающих усилия по сохранению своих районов посреди разрухи.
Учитывая это разнообразие, нет особого смысла делать акцент на каком-то одном аспекте неформальности в Детройте – или на экономике, или на жилье, на стратегии выживания бедняков или на включении в этот процесс представителей среднего класса, занимающихся разнообразной «самодеятельностью». Наоборот, для понимания того, какое значение неформальность имеет для жизни депрессивных американских городов, необходимо перестать фокусироваться на ее акторах или практиках и сосредоточиться на общем для них сюжете – неформальном использовании недвижимости. Как указывает Рой, неформальность является «способом производства пространства, который соединяет, на первый взгляд, раздельные географии трущоб и пригородов» [Roy 2011: 233]. Если расширить эту идею, то неформальность собственности можно осмыслить как способ производства социопространственной формы депрессивных американских городов. Именно поэтому нам необходимо рассмотреть условия, в которых существует недвижимость в городах наподобие Детройта.
К недвижимому имуществу относятся земля, дома и другие постройки, которые в рассматриваемом нами контексте депрессивных городов обеспечивают пространство для реализации неформальных практик. В США подобные пространства, как правило, в высокой степени регулируются имущественным законодательством, которое предоставляет частным владельцам исключительные права на контроль над своей собственностью, законами об источниках опасности и неудобств (nuisance laws)34, которые влияют на поведение людей и состояние недвижимости, межевыми линиями и границами объектов, постановлениями местных властей наподобие правил зонирования территорий и даже давними обычаями. В городах частная собственность наделяет властью, создает и воплощает собой неравенство, а также определяет доступ к городскому пространству. Поскольку недвижимость всегда занимает то или иное место в пространстве, она опосредует отношения между людьми, располагающимися неподалеку друг от друга, а также отношения людей с городскими ресурсами. В наиболее востребованных, джентрифицированных районах законные права на недвижимость обеспечивают доступ к находящимся там ресурсам: качественному образованию, большому выбору магазинов, безопасным локациям, эффективному транспортному сообщению и т. д. В районах, в значительной степени изолированных и не получающих притока инвестиций, или в местах концентрации неблагополучия жителям мешает ограниченность ресурсов в непосредственной близости от той недвижимости, к которой они имеют доступ.
Задачей многих законов и регулирующих норм, относящихся к сфере собственности, является защита экономической ценности недвижимого имущества наподобие жилья и права частного владельца распоряжаться своей собственностью и получать от нее выгоды – экономические и иные (например, от того, что какое-либо строение именуется жилым домом). Когда правовые и экономические стимулы, помогающие регулировать отношения собственности, ослабевают, все более распространенной становится практика нарушения данных законов – отчасти так происходит потому, что государство перестает эффективно их применять. Кроме того, как показано в главе 3, в Детройте такие практики часто обретают легитимность и приемлемость среди жителей. Когда контроль над нарушениями имущественного законодательства фактически прекращается, а сами эти нарушения обретают социальную легитимность, происходит концептуальный сдвиг в область неформального. При этом формального права оказывается недостаточно для понимания того, как самозахваты недвижимости, ее разбор на металлолом, использование под огороды и т. п. определяют состояние того или иного района, динамику местных сообществ и повседневный опыт жизни в Детройте.
В классических концепциях пространства делается акцент на том, каким образом пространственная форма (например, город, подчиненный плану и регулированию) влияет на повседневный опыт и занятия его жителей/акторов, которые затем, реализуя те ли иные практики и ведя борьбу за город, задают новую конфигурацию социопространственной среды [Лефевр 2015]. В депрессивных городах повседневный опыт их жителей формируется такими пространственными условиями, как пустующие и заброшенные помещения, отсутствие надзора за правопорядком, слабая реализация регуляторных мер и т. д. Например, в Детройте жители взаимодействуют с пространственной средой – а именно с недвижимостью – иначе, чем в городах, где наблюдается экономический рост и строго регулируются отношения собственности. В Детройте люди проживают в домах без законных прав, огораживают участки, которые им не принадлежат, красят пустующие дома и обивают их досками без разрешения владельцев, самовольно забирают из них разные вещи или даже сносят постройки, на которые у них нет законных прав. Специфика этих практик влияет на отношения между горожанами – как участвующими, так и не участвующими в неформальных отношениях собственности – и на состояние городских районов, а последнее, в свою очередь, воздействует на то, как возникают или формируются новые неформальные практики. На первый взгляд, в отношениях собственности – как формальных, так и неформальных – присутствуют две стороны: человек и имущество, но на самом деле они всегда являются трехсторонними, поскольку доступ к занимающим определенное место в пространстве объектам недвижимости и их использование влияют на отношения между другими людьми, в особенности теми, кто находится поблизости [Carruthers and Ariovich 2004].
Таким образом, неформальность собственности выступает неотъемлемым аспектом производства социопространственной формы таких депрессивных городов, как Детройт. Неформальность – это не просто стратегия выживания или практики, связанные с образом жизни, это способ формирования и реконфигурации городской застройки и социальных отношений в городе. В США, как отмечают Дерст и Уэгманн, неформальность в жилищной сфере характеризуется неравномерным географическим присутствием, ее специфика сильно варьируется в зависимости от конкретного места, при этом неформальность переплетена с формальностью и существует в чрезвычайно скрытом виде [Durst and Wegmann 2017: 1]. Точно так же и в Детройте присутствует не только неформальность. Скорее, Детройт представляет собой территорию с пульсирующими и переплетенными друг с другом зонами формальности и неформальности, которые неравномерно разбросаны по городу. Такая картина может отличаться от специфики неформальности на других территориях, но может быть и на удивление схожей. Например, в Йоханнесбурге – еще одном городе с собственной историей расовых конфликтов и угнетения, где также произошло запустение центра, окруженного богатыми пригородами, – формальность и неформальность чрезвычайно перемешаны в пространстве. Например, район Сэндтон – главная «золотая миля» в ЮАР – расположен в каких-то полутора километрах от Александры, большого трущобного поселка.
Поскольку процесс упадка городов происходит неравномерно, таким же качеством обладают и пространства, на которых могут возникать неформальные отношения собственности. В масштабах всего города единицей, в рамках которой формируются разные репутации территорий по таким критериям, как уровень устойчивости и наличие пустующих помещений, выступает «район» (neighborhood). Однако жители, давая собственную оценку места своего проживания, часто используют в качестве такой единицы «квартал» (block). В одном квартале может располагаться аккуратный ряд больших представительных домов, на первый взгляд, полностью обитаемых, пусть и немного замшелых по краям, в другом – несколько пустующих участков и ветшающих брошенных домов, между которыми находятся заселенные дома, а в следующих двух кварталах осталось всего каких-то два дома.
Детройт нельзя считать исключительно неформальным или формальным городом – в нем одновременно присутствует и то и другое. В той ситуации, в которой оказался Детройт, неформальность собственности представляет собой один из аспектов приобретения городом своего особого облика (form). Официальное городское планирование в Детройте по-прежнему функционирует, причем, возможно, даже в более интенсивном виде, чем в растущих городах, поскольку власти разворачивают различные подходы к «исправлению» города – одна волна их усилий сменяет другую35. В последние годы в попытках различными способами улучшить состояние города в Детройте внедрялись новые законы и регулирующие нормы в имущественной сфере, стратегические планы и постановления о зонировании. Таким образом, взаимодействие между неформальностью и новыми формальными схемами регулирования отношений собственности по принципу «сверху вниз» не менее важно. Между новыми правилами и сохраняющимися устойчивыми модусами неформальности возникают напряженность и конфликты. Это взаимодействие формирует опыт жителей, динамику районов города и – что, возможно, наиболее важно – способ развития и трансформации давно сложившихся разновидностей неравенства. Взаимодействия между формальным и неформальным происходят даже в том случае, когда городские власти в принципе не признают эти категории, однако на практике эти взаимодействия имеют далеко идущие и значительные последствия, в особенности для благосостояния бедных горожан.
В контексте городов Глобального Юга, утверждает Ананья Рой, неформальность можно рассматривать как некий особый способ городского планирования, поскольку законодательство и политика здесь обретают свой облик в качестве реакции на неформальность и под ее влиянием [Roy 2005]. Однако у нас еще нет такого объема сведений о неформальности в городах США и других странах Глобального Севера, чтобы мы могли судить о том, как взаимодействие между формальными и неформальными акторами способно создавать последним проблемы или приносить им выгоды. Представляется, что в случае США важнейшей мерой для решения проблемы неформальности является обеспечение соблюдения уже существующих законов и регулирующих норм. Впрочем, такой подход, скорее всего, создаст риски для неформальных акторов, отличающиеся от ряда случаев Глобального Юга, где пробелы в правовой базе или различные законы о собственности могут по меньшей мере создавать определенные возможности, а не выступать в качестве запретов. Различные политические реакции на городскую неформальность и связанные с ней проблемы и возможности уже описаны в многочисленных исследованиях36. Но детали того, как в конкретном месте правоприменение осуществляется, не осуществляется или осуществляется при определенных условиях, имеют большое значение для развития и сохранения неформальности еще до появления «новых» ответов на неформальные практики [Fairbanks 2009].
Для ограничения неформальных отношений собственности в Детройте не обязательно разрабатывать новые законы или регуляторные меры – нужно просто применять уже существующие и обеспечивать их соблюдение. Такая постановка вопроса может выступать обоснованием отсутствия необходимости в изучении неформальности в США, однако я придерживаюсь иного мнения: именно такая возможность определяет еще большую актуальность исследования неформальности в американском «автограде». Правовая база для пресечения подобных практик уже существует, и в силу этого городские власти при желании могут подавлять проявления неформальных отношений собственности, что потенциально способно повлечь драматические последствия для благосостояния горожан.
В дальнейшем мы увидим, что жители Детройта не сталкиваются с большими рисками, присваивая недвижимость, на которую у них нет законных прав, а неформальность собственности, вопреки кажущейся оскорбительности по отношению к закону, способна приходить на помощь отдельным людям и сообществам. У жителей Детройта имеются разные мотивации для использования в своих интересах доступной им недвижимости и извлечения из этого выгод. Для кого-то это способ справиться с такими проблемами, как безработица и бедность: для таких людей чужая собственность превращается в крышу над головой или становится источником заработка. Другие детройтские старожилы, недовольные тем, что городские власти предоставляют жителям все меньше услуг, своими руками заколачивают или сносят окружающие их постройки либо используют пустующие земли в новых целях. В детройтских пригородах живет множество разочарованных миллениалов, пытающихся справиться с растущими расходами на жилье, гигантскими образовательными кредитами и недружественной экономической средой, в которой им не найти приличной работы даже после получения высшего образования. Многие из этих молодых людей мечтают жить какой-то другой жизнью, и такая возможность появляется у них благодаря доступу к «бесплатной» недвижимости. Принимая во внимание сочетание этих условий в Детройте и других депрессивных городах, более уместно не задуматься о том, почему мы наблюдаем сам феномен неформальных отношений собственности, а поставить другой вопрос: почему мы не наблюдаем его расширения? Вполне возможно, так происходит – по крайней мере пока – потому, что мы просто не пытаемся эту неформальность обнаружить. Если мы будем фокусироваться на легальных занятиях горожан, то действительно можно упустить из виду неформальность – один из наиболее заметных способов преодоления ограничений депрессивных городов и использования их возможностей. При помощи таких категорий, как «законное» и «незаконное», и связанных с ними нормативных и негативных коннотаций невозможно дать точное определение неформальности, которая является нарушением закона, но обретает легитимность. Как выразился по этому поводу детройтец Генри, разбивший огород на брошенной земле, «здесь ни у кого нет ощущения, что законы работают… А поскольку никто не ощущает закон, все эти занятия не выглядят незаконными… Это просто еще одна возможность что-то сделать».