Гром и невероятная сумятица, сверкание молнии, оглушительный рев волн, вздымавшихся, как горы, и с шипением разбивавшихся в воздухе, – в этом диком буйстве безумных составляющих неистового танца смерти я наконец очнулся, содрогаясь от шока. С трудом поднявшись на ноги, я стоял в непроглядной черноте своей каюты, пытаясь прийти в себя. Электрические лампы были погашены, и только молния разрывала могильную тьму. Бешеные крики доносились с располагавшейся надо мной палубы – бесовские завывания, в которых слышалось то торжество, то отчаяние, то угроза. Яхта прыгала, как затравленный олень, среди рассвирепевших волн, и каждый страшный удар грома, казалось, грозил разломить ее надвое. Ветер выл, словно дьявол, испытывающий мучения; он вопил, стонал и рыдал, словно наделенный имевшим разум телом, которое переживало острейшую агонию, налетал со звуками, напоминавшими рассерженное хлопанье огромных крыльев, и при каждом его бешеном порыве я был уверен, что на этот раз судно обязательно пойдет ко дну. Забыв обо всем, кроме угрожавшей мне опасности, я попытался открыть дверь. Она оказалась заперта снаружи – я был пленником. При этом открытии негодование заглушило во мне все другие чувства, и, стуча руками по деревянным панелям, я звал, кричал, грозил и проклинал – все напрасно! Пару раз упав на пол из-за того, что яхта сильно накренилась, я не переставал отчаянно звать на помощь, стараясь перекричать оглушающий шум, который, казалось, заполнил все судно, но все было бесполезно, и я, измученный и утомленный, наконец бросил эти попытки и прислонился к неподдающейся двери, чтобы перевести дыхание. Буря усиливалась, молния сверкала почти непрестанно, и каждая ее вспышка сопровождалась раскатом грома, не позволявшим усомниться, что все это происходило прямо у нас над головами. Я прислушался и вдруг услышал безумный крик: «Берегись! Рифы впереди!» Следом за ним раздался взрыв нестройного хохота. В страхе я ловил каждый звук, и вдруг кто-то произнес рядом со мной:

– Рифы впереди! Опасность повсюду – буря, рок и погибель! Погибель и смерть! Но после нее – жизнь!

Особая интонация этих слов наполнила меня таким неистовым ужасом, что я упал на колени, почти готовый молиться Богу, в которого никогда не верил и которого отрицал. Но я слишком обезумел от страха, чтобы найти слова; густая тьма, оглушающий шум ветра и моря, беспорядочные отчаянные крики – все это казалось мне разверзшимся адом, и я мог только стоять на коленях, онемевший и дрожащий. Вдруг звук словно бы приближающегося чудовищного вихря заглушил все остальные – звук, который постепенно перешел в хор тысячи голосов, завывавших вместе с ревущим ветром; неистовые крики перемешивались с раскатами грома, и я выпрямился, уловив сквозь этот яростный шум слова:

– Слава Сатане! Слава!

Выпрямившись и оцепенев от ужаса, я продолжал слушать. Волны, казалось, ревели: «Слава Сатане!» Ветер кричал это грому, молния чертила изогнутой огненной линией в темноте: «Слава Сатане!» В мозгу у меня все кружилось, а сам он готов был вот-вот лопнуть; я сходил с ума, безусловно, я сходил с ума – иначе почему я так отчетливо слышал настолько бессмысленные звуки, как эти?! С внезапным приливом нечеловеческой силы я всей тяжестью своего тела навалился на дверь каюты в неистовом желании открыть ее – она слегка поддалась; я приготовился ко второй попытке, и тут вдруг она широко распахнулась, впустив поток бледного света, и Лючио, закутанный в тяжелый плащ, встал предо мной.

– Следуй за мной, Джеффри Темпест! – сказал он тихим ясным голосом. – Твой час пробил.

Когда я услышал его слова, все мое самообладание покинуло меня. Ужасы бури и ужас от его присутствия отняли у меня все силы, и я умоляюще простер к нему руки, не сознавая, что делал и говорил.

– Ради Бога! – начал я безумным голосом.

Повелительным жестом он заставил меня замолчать.

– Избавь меня от твоих просьб. Ради Бога, ради себя и ради меня! Следуй за мной!

Он двигался передо мной, словно черный призрак, в окружавшем его странном бледном свете, а я, ослепленный, ошеломленный и пораженный ужасом, плелся за ним, словно влекомый какой-то неведомой силой, пока мы с ним не оказались в салоне яхты, в окна которой с шипением ударялись волны, напоминавшие готовых ужалить змей. Дрожа и не имея сил стоять, я опустился на стул; он повернулся и мгновение задумчиво смотрел на меня. Затем открыл одно из окон, и громадная волна, разбившись, осыпала меня горько-солеными брызгами, но я ничего не замечал: мой тоскливый взгляд был устремлен на него – на того, который так долго был моим товарищем. Подняв руку повелительным жестом, он сказал:

– Назад, демоны моря и ветра! Вы, которые не принадлежат Богу, а служат мне, нераскаявшиеся души людей! Потерявшиеся в волнах или кружащиеся в урагане, какую бы судьбу вы себе ни избрали – прочь отсюда! Перестаньте кричать! Этот час – мой!

Я слушал в паническом страхе и вдруг, ошеломленный, увидел, как громадные волны, мириадами поднимавшиеся со всех сторон, исчезли, вой ветра стих и яхта тихо заскользила дальше, словно по спокойной поверхности озера, и прежде, чем я мог осознать это, сверкающий свет полной луны проник в окна и разлился широким потоком по полу салона. Но в самый миг прекращения бури слова «Слава Сатане!», дрожа, поднялись из подводного мира и достигли моего слуха – после чего замерли вдали удаляющимся эхом грома. Тогда Лючио посмотрел на меня, и лицо его было исполнено величественной и страшной красоты!

– Узнал ли ты меня теперь, человек, которого мои миллионы сделали несчастным, или тебе нужно сказать, кто я?

Губы мои зашевелились, но я не мог говорить; смутная и страшная мысль, посетившая меня, казалась слишком безумной и слишком далекой от границы материального, чтобы смертный мог облечь ее в слова.

– Будь нем, будь недвижим, но слушай и чувствуй! – продолжал он. – Верховной властью Бога, так как нет другой власти ни в одном мире, ни на одном небе, я в этот момент управляю и повелеваю тобой, а твоя собственная бесполезная воля отброшена в сторону. Я выбрал тебя из миллионов людей, чтоб ты получил урок в этой жизни, какой все остальные получат в будущей; напряги все способности своего ума, чтобы принять то, что я тебе сообщу, и передай это твоим собратьям, если у тебя есть совесть, так же как есть душа.

Я опять попытался заговорить: он выглядел так по-человечески, он снова казался моим другом, хоть и назвал себя моим врагом. Но что это за свет, сияющий вокруг его головы, что за торжество все ярче горит в его глазах?

– Ты один из тех обитателей земли, которых принято называть счастливыми, – продолжал он, глядя на меня со странным безжалостным выражением. – По крайней мере, так свет судит о тебе, потому что ты можешь купить его благосклонность. Но силы, управляющие всеми мирами, не судят о тебе по таким стандартам: ты не можешь купить их благосклонность, даже если бы все церкви предложили тебе это. Они судят о тебе по тому, каков ты есть, с обнаженной душой, а не каким кажешься. И они видят в тебе бессовестного себялюбца, настойчиво искажающего их божественный Образ Бессмертия, и этому греху нет прощения, и нет спасения от наказания. Кто бы ни предпочел свое «я» Богу и в высокомерии этого «я» осмелился сомневаться и отрицать Бога, тот призывает другую силу управлять своей судьбой – силу зла, созданную и поддерживаемую непослушанием и порочностью человека, – ту силу, которую смертные называют Сатаной, Князем Тьмы, но который некогда был известен ангелам под именем Люцифер, Князь Света… – Он остановился, и его пылающий взор упал на меня. – Узнаешь ли ты меня… теперь?

Я сидел, оцепенев от страха, молча уставившись на него… Не был ли этот человек (так как он казался человеком) сумасшедшим, намекая на вещь, которая была слишком дикой и ужасной, чтобы выразить ее словами?

– Если ты не узнал меня, если не осознал своей погрязшей в грехах душой, кто я такой, это лишь потому, что не хочешь знать! Именно так я являюсь людям, наслаждающимся своим добровольным ослеплением и тщеславием, и делаюсь их постоянным товарищем, потворствуя им в их излюбленных пороках. Я принимаю образ, который им нравится, и приноравливаюсь к их настроению. Это они делают меня таким, каков я есть, – они переделывают мой образ по моде их быстротечного времени. Во все их меняющиеся и повторяющиеся эпохи они придумывали мне странные имена и титулы, и их религии и церкви сделали из меня чудовище, словно воображение способно создать нечто худшее, чем дьявол в человеческом обличье.

Застывший и безмолвный, я слушал… мертвую тишину, и его звучный голос, вибрировавший в ней, внушал мне больший ужас, чем самая страшная буря.

– Ты – Божье создание, наделенное, как и каждый разумный атом его творения, даром бессмертия, – ты, целиком поглощенный накоплением бренного мусора, который считаешь полезным для себя на этой планете, смеешь своим ничтожным умом смертного оспаривать и подвергать сомнению постоянные, вечные вещи, которые не можешь увидеть! По воле Создателя ты имеешь возможность лицезреть Естественную Вселенную, однако ради твоего же блага сверхъестественное скрыто от тебя накинутой на него завесой, иначе твой ничтожный земной мозг был бы раздавлен тем, что в нем существует, как хрупкая ракушка колесом экипажа. Но поскольку ты не видишь, ты сомневаешься! Ты подвергаешь сомнению не только высшую Любовь и Мудрость, которые держат тебя в неведении до той поры, пока ты не станешь достаточно сильным, чтобы вынести всю полноту знания, но и само существование этой другой вселенной! Самонадеянный глупец! Твои часы отсчитываются Сверхъестественным временем, твои дни направляются Сверхъестественным законом; каждая твоя мысль, каждое слово, каждый поступок и каждый взгляд создают форму и содержание твоего последующего существования в Сверхъестественной жизни; то, чем ты был в твоей душе здесь, станет сутью твоей души там, и этот закон невозможно изменить! – Свет вокруг его лица стал ярче; он продолжал говорить очень отчетливо, и в его голосе звучала странная музыка. – Люди сами делают свой выбор и сами определяют свое будущее. И пусть они не говорят, что не имеют выбора. С величайших небесных высот Дух Божий сошел к ним в облике человека – из самых глубин ада я, Восставший Дух, явился к ним также в человеческом обличье, однако Бог-человек был отвергнут и убит, а я, человек-дьявол, продолжаю жить, повсюду принятый и всеми обожаемый. Это выбор человека, а не Бога или мой! Если бы эгоистичное человечество в один прекрасный день отвергло меня полностью и окончательно, я бы перестал существовать в своем настоящем виде – так же как перестали бы существовать те, кто со мной. Слушай, пока я рисую тебе твое будущее, оно – точная копия жизней многих других людей, и подумай, как мало оно связано с силами Неба и насколько тесно – с Преисподней!

Я невольно содрогнулся: я начинал смутно понимать ужасную суть этой нечеловеческой беседы.

– Ты, Джеффри Темпест, – человек, некогда наделенный Божественной мыслью, тем огнем или отзвуком небесной музыки, которые называются гением. Такой великий дар редко посылается смертному, и горе тому, кто, получив его, использует его лишь для себя, а не для Бога. Божественные законы мягко направляли тебя истинным путем усердного труда – путем страдания, разочарования, самоотречения и бедности, так как только они способствуют облагораживанию человечества и достижению им совершенства. Через скорбь и тяжелый труд душа обретает силу для битвы и укрепляется для победы. Но ты – ты не оценил расположения к тебе Неба, путь унижения тебя совсем не устраивал. Бедность сводила тебя с ума, голод вызывал у тебя тошноту. Однако бедность лучше, чем надменное богатство, а голод здоровее, чем потворство своим желаниям. Ты не мог ждать: твои собственные беды казались тебе чудовищными, твои стремления – прекрасными и достойными похвалы; горести и стремления других людей были для тебя ничто; ты готов был проклясть Бога и умереть. Жалея себя, восхищаясь собой, и только собой, с сердцем, полным горечи, и с проклятием на устах, ты был готов уничтожить и свой гений, и свою душу. По этой причине у тебя и появились твои миллионы – и это сделал я!

Он стоял предо мной, выпрямившись во весь рост; его глаза теперь сверкали не так ярко – в их темной глубине отражались скорбь и презрение.

– О безумец! Придя, я сразу предупредил тебя – в тот самый день, когда мы встретились, я сказал тебе, что не тот, кем кажусь. Божественные силы предупреждали тебя об опасности, когда мы заключили наш дружеский договор. И я, увидев последнюю слабую борьбу, сопротивление и недоверие не совсем слепой души в тебе, разве я не настаивал, чтобы ты дал волю своим лучшим чувствам? И ты смеялся над сверхъестественным. Ты – издевался над Христом. Тысячи намеков делались тебе, тысячи случаев предоставлялись сделать добро, принудив меня оставить тебя, что принесло бы мне желанный отдых от скорби, минутное облегчение от муки.

Его брови сумрачно сдвинулись; на секунду он умолк, затем продолжал:

– Теперь я расскажу тебе, как плелась паутина, в которой ты так охотно запутался. Твои миллионы были моими. Человек, оставивший их тебе в наследство, был жалким скрягой, порочным до мозга костей. Умножая свои богатства, он сошел с ума и убил себя в припадке безумия. Теперь он переживет новую фазу существования и знает настоящую цену золота. Ее предстоит узнать и тебе.

Он подошел еще на пару шагов ближе и еще пристальнее посмотрел на меня.

– Богатство подобно гению, оно дается не для личного удовлетворения, а для блага тех, кто в нем нуждается. Что сделал ты для других людей? Даже книга, которую ты написал и расхвалил в печати через взятки и подкуп, была опубликована для того, чтобы принести лавры лично тебе, а не помочь или дать утешение другим. Твой брак был заключен, чтобы удовлетворить твою страсть и твои амбиции, и в прекрасной чувственности, ради которой ты венчался, ты обрел твою пустыню. Никакой любви не было в этом союзе – он получил благословение моды, а не Бога. Ты прекрасно обходился без Бога – так ты думал. Все, что ты делал, ты делал для своего удовольствия и своего успеха. Именно поэтому я выбрал тебя, чтобы ты увидел и услышал то, что мало кому из смертных удается увидеть и услышать, прежде чем они преодолеют границу между этой жизнью и следующей. Я выбрал тебя, потому что ты один из респектабельных, ни в чем дурном не замешанных людей. Ты не из тех, кого называют преступниками: ты никого не убил, ничего не украл у соседа, твоя ложь и твои прелюбодеяния свойственны любому «почтенному» грешнику, а твоя хула Божественного ничем не хуже той, которой занимаются самые уважаемые сочинители журнальных статей. Тем не менее ты виновен в главном преступлении нынешнего века – чувственном эгоизме, самом черном из грехов, известных как ангелам, так и демонам, потому что его невозможно искупить. Убийца может раскаяться и спасти сотню жизней взамен той, которую отнял; вор может загладить свою вину честным трудом; нарушивший супружескую верность может усмирить свою плоть и понести тяжелое наказание, чтобы получить прощение; богохульник может перестать богохульствовать, – но для эгоиста нет настоящего покаяния, потому что он мнит себя безупречным, а своего Создателя ставит ниже себя. Нынешнее время пронизано эгоизмом: самолюбование, чудовищное поклонение деньгам отравляют всю жизнь, все мысли и все чувства. Ради вульгарной наличности разрушаются прекраснейшие и благороднейшие уголки Природы. Земля, созданная прекрасной, становится безобразной; дети и родители, мужья и жены готовы убить друг друга за несколько золотых монет. Небо отвергается, существование Бога ставится под сомнение, и угроза разрушения сгущается над этой планетой, называемой всеми ангелами Звездой Скорби. Не будь слепцом, миллионер, чьи миллионы потешили самолюбие, но не облегчили скорбь, ибо когда весь мир отравлен пороком, когда эгоизм торжествует, хитрость побеждает честность, золото становится единственной ценностью, чистота осуждается, поэты учат распутству, а ученые – богохульству, когда любовь подвергается насмешкам, а Бог – забвению, конец близок! И я приму в нем участие, потому что души людей не исчезают, покидая свою телесную оболочку. Когда эта планета разрушится, как лопнувший в воздухе мыльный пузырь, души мужчин и женщин продолжат жить, как живет душа женщины, которую ты любил, как живет душа матери, выносившей ее, и как живут души моих почитателей в мириадах миров, в мириадах воплощений, пока не научатся менять свою судьбу так, чтобы она была достойна Неба. И я живу вместе с ними, принимая различные формы, – и, когда они вернутся к Богу, очистившись и достигнув совершенства, тогда и я вернусь, но не до тех пор!

Он снова замолчал, а я услышал раздававшиеся отовсюду тихие вздохи и стоны, и вдруг кто-то произнес имя «Ариманес». Я вздрогнул и прислушался, нервы мои были напряжены до предела. Ариманес – или Риманец? Я со страхом посмотрел на него. Всегда красивое, его лицо сейчас казалось величественным… глаза светились ярким огнем.

– Ты думал, что я друг, – сказал он. – Ты должен был знать, что я враг, потому что тот, кто льстит человеку за его добродетели или потворствует ему в его пороках, есть его худший враг. Но ты считал меня приятным товарищем, потому что я угождал тебе – я и мои последователи. Ты не мог сознавать этого, ты, который глумишься над сверхъестественным! Ты мало думал об ужасных силах, которые творили чудеса на празднике в честь твоей помолвки в Уиллоусмире! Ты и не думал, что это бесы организовали роскошный банкет и разливали сладкое вино!

При этих словах у меня вырвался сдавленный стон ужаса; я дико огляделся вокруг, пытаясь найти какое-нибудь глубокое темное место забвения и покоя, куда бы мог упасть.

– Да, – продолжал он, – праздник соответствовал духу нынешнего времени. Общество, жадно поглощающее еду, слепое и бесчувственное, которому прислуживала свита из ада! Мои слуги выглядели как люди, так как воистину разница между человеком и дьяволом невелика. Это было отменное сборище! Англия за всю свою историю не видала ничего более странного!

Вздохи и стоны стали громче; ноги у меня дрожали, мозг был полностью парализован. Он устремил на меня свой пронизывающий взгляд с новым выражением бесконечного удивления, сожаления и негодования.

– Что за нелепое существо вы, люди, сделали из меня! – сказал он. – Такое же нелепое, как ваше представление о Боге. Какими мелочными человеческими чертами вы меня наделили! Разве вы не знаете, что неизменная, однако постоянно меняющаяся сущность вечной жизни может принимать миллионы миллионов форм и между тем всегда оставаться одной и той же? Если б я был настолько ужасен, как изображает меня Церковь, если б извечная красота, которой обладают все ангелы, способна была превратиться в уродство, какое рисует себе искаженное воображение человечества, может быть, это было бы хорошо, потому что никто бы не сделал меня своим товарищем и никто бы не любил меня как своего друга. Но мой образ нравится всем, и это – мой рок и мое наказание. Даже в этой маске человека, которую я ношу, люди признают мое превосходство. Но не думаешь ли ты, что, когда Высший Дух Бога носил такую же маску на земле, люди не узнали в нем своего Господа? Узнали и, зная это, убили, как всегда стремятся разрушить все божественное, едва его божественная природа получает признание. Лицом к лицу стоял я с ним на вершине горы, и тогда был исполнен мой обет искушения. Миры и царства, власть и превосходство – что они значили для Правителя всего этого! «Иди сюда, Сатана!» – произнес прекрасный голос. О, что за чудесное приглашение! Какая блаженная передышка! Ибо в ту ночь я почти дошел до Небесных врат и услышал пение ангелов! – В его голосе теперь слышалась бесконечная грусть. – Что ваши учителя сделали со мной и моей извечной скорбью! – продолжал он. – Разве они и нерассуждающая Церковь не оболгали меня, заявив, что я получаю радость, творя зло? О человек, которому я по воле Бога и потому, что конец мира уже близок, раскрываю часть моей тайны, запомни раз и навсегда: в зле не может быть никакой радости. Это отчаяние и несогласие во Вселенной – сотворение человека, мои страдания и сожаление Господа! Каждый грех каждого человека добавляет тяжесть к моим страданиям и продлевает срок моего наказания; однако я должен сдержать клятву против этого мира! Я поклялся искушать, делать все, чтобы уничтожить человечество, но человек не клялся поддаваться моим искушениям. Он свободен! Если он отвергает меня – я ухожу, если принимает – остаюсь! Пусть восторжествует Вечная Справедливость: человечество, обретшее человеческий облик через учение Господа, должно само искупить свои грехи – и мои тоже.

Тут он подался вперед с простертой рукой, и его фигура сделалась выше и величественнее.

– Пойдем теперь со мной! – сказал он тихим проникновенным голосом, звучавшим мягко, но вместе с тем угрожающе. – Пойдем, потому что завеса сброшена для тебя на сегодняшнюю ночь! Ты поймешь, с кем жил так долго в переменчивом воздушном замке жизни! И с кем плавал по опасным морям – с тем, кто, будучи гордым и непокорным, как ты, все же заблуждается меньше тебя, признавая Бога своим властелином!

При этих словах раздался громовой удар; все окна по обеим сторонам салона распахнулись, и за ними показалось странное сияние, как бы от стальных пик, направленных вверх, к луне… Почти потеряв сознание, я почувствовал, как кто-то схватил меня и неожиданно поднял наверх… И в следующий момент я очутился на палубе «Пламени», удерживаемый крепко, словно пленник, невидимыми руками. Подняв взгляд в смертельном отчаянии, приготовившись к адским мукам, с пугающей уверенностью в душе, что слишком поздно молить Господа о милосердии, я увидел вокруг себя скованный льдом мир – мир, который выглядел так, будто солнце никогда не светило над ним.

Толстые стены льда, напоминавшего зеленоватое стекло, окружили корабль со всех сторон, заперев его между своими непоколебимыми барьерами; фантастические дворцы, башни, бельведеры, мосты и арки изо льда своими архитектурными очертаниями и расположением составляли подобие большого города, а поверх всех этих холодно блестевших вершин светила круглая луна; и напротив себя я увидел стоящим, прислонившись к мачте… нет, не Лючио, а ангела!