Мне открылись величественные постройки, впечатляющие своими гигантскими размерами и роскошью; улицы, заполненные толпами мужчин и женщин в белых и цветных одеждах, украшенных драгоценностями; цветы, росшие на крышах дворцов и перекидывавшиеся с террасы на террасу фантастическими петлями и гирляндами; деревья с раскидистыми ветвями, покрытыми густой листвой; мраморные набережные, выходившие к реке; лотосы, густо росшие внизу у воды; серебристые звуки музыки доносились из тенистых садов и с крытых балконов – каждая прекрасная деталь представала передо мной более явственно, чем резная слоновая кость на щите черного дерева. Как раз напротив того места, где я стоял (или мне казалось, что стоял) на палубе корабля в оживленной гавани, тянулась широкая улица, переходящая в огромные площади, украшенные странными фигурами гранитных богов и животных; я видел струи множества фонтанов, сверкающие при лунном свете, и слышал тихий настойчивый гул, издаваемый толпами людей, заполнивших это место так густо, как пчелы в улье.

Слева мне были видны огромные бронзовые ворота, охраняемые сфинксами; за ними был сад, и из его тенистой глубины ветерок доносил до меня женский голос, певший незнакомую странную мелодию. Тем временем марш, который раньше всего достиг моего слуха, зазвучал ближе, и я заметил приближавшуюся толпу с зажженными факелами и гирляндами цветов. Вскоре я увидел группу жрецов в сверкающих одеждах, буквально ослеплявших блеском ярких, как солнце, драгоценных камней. Они двигались к реке, и с ними шли юноши и маленькие дети, а по обе стороны от них скромно выступали девушки в белых покрывалах и с розовыми венками, время от времени помахивая серебряными кадилами. За процессией жрецов шла царственная особа в сопровождении рабов и слуг: я знал, что это был властелин Прекрасного города, и едва не присоединился к приветствовавшим его оглушительным радостным крикам! За его свитой следовал белоснежный паланкин, который несли девушки в венках из лилий. Кто находился в нем?.. Какая драгоценность его страны была с такой нежностью помещена в этот ковчег? Я был охвачен необыкновенно сильным желанием узнать это. Я следил за этой белой ношей, приближавшейся к моему наблюдательному пункту, и увидел, как жрецы расположились полукругом на набережной. Царь был в середине, а волнующаяся, шумная толпа – вокруг; затем раздался звон множества медных колоколов, смешавшийся с барабанным боем и резкими звуками тростниковых труб, и среди света горящих факелов белый паланкин был поставлен на землю. Женщина в одеянии из какой-то блестящей серебряной материи вышла оттуда, как сильфида из морской пены, но ее лицо было закрыто покрывалом, и я испытал настоящую муку разочарования. «Если б я только мог увидеть ее, – думал я, – я узнал бы то, о чем до сих пор не догадывался!»

«Подними, о, подними скрывающее тебя покрывало, дух Прекрасного города! – молил я про себя. – Ибо я чувствую, что прочту в твоих глазах тайну счастия!»

Но покрывало осталось на месте… Музыка производила варварский шум в моих ушах… Блеск яркого света и пестрых красок ослеплял меня, и я почувствовал, как погрузился в темный хаос, где, как мне казалось, гнался за луной, которая летела передо мной на серебряных крыльях, а затем… Звук могучего баритона, напевавшего веселую песенку из современной оперы-буфф, смутил и поразил меня, и в следующую секунду я дико уставился на Лючио, который, свободно развалившись в своем шезлонге, радостно пел, обращаясь к безмолвной ночи и пустынному пространству песчаного берега, у которого неподвижно стоял наш дахабие. С криком я бросился на него.

– Где она? – воскликнул я. – Кто она?

Он взглянул на меня, не отвечая, и, загадочно улыбаясь, высвободился из моих рук. Я отодвинулся, растерянный и дрожащий.

– Я все видел, – пробормотал я, – город… жрецов… народ… царя… все, кроме ее лица. Отчего оно было скрыто от меня?

И самые настоящие слезы невольно навернулись мне на глаза. Лючио следил за мной, видимо забавляясь.

– Какой бы находкой вы стали для первоклассного спирита-самозванца, проделывающего свои фокусы в культурном и легко поддающемся одурачиванию лондонском обществе! – заметил он. – Преходящие видения, по-видимому, оказывают на вас сильное впечатление.

– Вы хотите сказать, – с жаром воскликнул я, – что то, что я сейчас видел, не более как мысль, переданная вашим мозгом моему?

– Вне всякого сомнения, – ответил он. – Я знаю, как выглядел Прекрасный город! И сумел нарисовать его на холсте моей памяти и представить в виде законченной картины вашему внутреннему зрению, так как у вас есть внутреннее зрение, хотя, как большинство людей, вы находитесь в неведении относительно этой пренебрегаемой способности.

– Но кто она? – упрямо повторил я.

– Полагаю, это была царская фаворитка. И если она скрыла от вас свое лицо, как вы сетуете, я очень сожалею, но, уверяю вас, это не моя вина. Идите спать, Джеффри, вы кажетесь расстроенным. Видения плохо на вас действуют, а между тем они гораздо лучше действительности, поверьте мне.

Я ничего не смог ему ответить. Быстро оставил его и спустился вниз, чтобы лечь спать, но мысли мои чудовищно путались, и меня более, чем когда-либо, переполнял все усиливавшийся ужас – ощущение, что мною распоряжалась, подчиняя себе и направляя, какая-то неземная сила. Это было мучительное чувство, временами оно заставляло меня ежиться под взглядом Лючио, иногда я почти боялся его – так велик был безотчетный страх, испытываемый мною в его присутствии. И причиной его было не столько странное видение Прекрасного города – потому что, в конце концов, оно было только следствием гипноза, как он мне сказал и с чем я охотно согласился, – сколько вся его манера, которая вдруг стала оказывать на меня такое впечатление, какого не оказывала никогда прежде.

Если в моих чувствах к нему медленно происходила какая-то перемена, то, несомненно, и он изменился ко мне. Его властное обращение сделалось еще более властным; его сарказм – более саркастическим; его презрение к человечеству проявлялось более открыто и выражалось чаще. Однако я восхищался им так же, как прежде; я наслаждался его разговорами, какими бы они ни были – остроумными, философскими или циничными. Я не мог представить себя без его общества. Тем не менее мрачное расположение моего духа усиливалось; наша экскурсия по Нилу сделалась для меня бесконечно мучительной – до такой степени, что, прежде чем мы преодолели половину пути, я стал страстно желать вернуться и окончить путешествие.

Инцидент, произошедший в Луксоре, еще более усилил это мое желание. Мы провели там несколько дней, исследуя местность и посещая развалины Фив и Карнака, где велись раскопки гробниц. Однажды был обнаружен нетронутый красный гранитный саркофаг – в нем находился покрытый богатой росписью гроб, который был вскрыт в нашем присутствии и содержал в себе искусно украшенную мумию женщины. Лючио показал себя прекрасным знатоком иероглифов и перевел кратко и точно историю тела, записанную внутри гроба.

– Танцовщица при дворе царицы Аменартес, – сообщил он мне и нескольким заинтересованным зрителям, окружившим саркофаг, – которая по причине множества грехов и тайных проступков, сделавших ее жизнь невыносимой, а ее дни полными разврата, умерла от яда, принятого собственноручно по приказу царя и в присутствии представителей закона. Такова вкратце история этой леди. Конечно, есть и подробности. По-видимому, ей шел всего двадцатый год. Но, – и он улыбнулся, оглядывая свою маленькую аудиторию, – мы можем поздравить себя с прогрессом, которого достигли в сравнении с этими чрезмерно строгими египтянами. Грехи танцовщицы, на наш взгляд, не так уж велики. Не хотите ли посмотреть, как она выглядит?

Это предложение не встретило ни одного возражения, и я, никогда не присутствовавший при развертывании мумии, следил за процедурой с интересом и любопытством. Когда одно за другим были сняты все благовонные пелены, показалась длинная прядь каштановых волос; затем все, кто принимал участие в этой процедуре, с величайшей осторожностью и помощью Лючио начали открывать ее лицо.

Когда это было сделано, тошнотворный ужас охватил меня: темные и жесткие, как пергамент, черты были все же мне знакомы, и, когда появилось все лицо, я едва не крикнул: «Сибилла!» – так мумия была похожа на нее, ужасно похожа, и, когда слабый полуароматический, полугнилостный запах пелен достиг меня, я, пошатнувшись, отпрянул назад и закрыл глаза. Невольно я вспомнил тонкие французские духи, которыми пахла одежда Сибиллы, когда я нашел ее мертвой: то и это нездоровое испарение были не лишены сходства. Человек, стоявший около меня, увидел, что я пошатнулся, готовый упасть, и подхватил меня.

– Боюсь, это солнце слишком горячо для вас, – произнес он добродушно. – Местный климат не всем подходит.

Я принудил себя улыбнуться и пробормотал что-то о головокружении, затем, придя в себя, боязливо взглянул на Лючио, который внимательно рассматривал мумию со странной улыбкой.

Вдруг, нагнувшись над гробом, он достал из него кусочек золота тонкой работы в форме медальона.

– Это, должно быть, портрет прекрасной танцовщицы, – сказал он, показывая его всем зрителям, столпившимся вокруг саркофага с жадным любопытством и изумленными восклицаниями. – Настоящий клад! Удивительное произведение древнего искусства и, кроме того, портрет очаровательной женщины. Вы так не думаете, Джеффри?

Он протянул мне медальон, и я рассматривал его с болезненным интересом: лицо было удивительно прекрасно, но, несомненно, это было лицо Сибиллы.

Я не помню, как пережил остаток того дня. Вечером, как только мне представился случай поговорить с Риманцем наедине, я спросил его:

– Узнали ль вы… заметили ли вы?..

– Что умершая египетская танцовщица похожа на вашу жену? – спокойно продолжил он. – Да, я сразу же это заметил. Но это не должно вас так изумлять. История повторяется. Почему бы и красивым женщинам не повторяться? Красота всегда имеет где-нибудь своего двойника: или в прошлом, или в будущем.

Я больше ничего не сказал, но на следующее утро был по-настоящему болен – так болен, что не мог встать с постели и провел часы в беспокойных стенаниях, испытывая непрекращающуюся боль, которая была не столько физической, сколько нравственной. В отеле в Луксоре жил врач, и Лючио, всегда демонстрировавший особое внимание к моему личному комфорту, тотчас же послал за ним. Тот потрогал мой пульс, покачал головой и после небольшого размышления посоветовал мне немедленно покинуть Египет. Я выслушал его предписание с радостью, которую едва мог скрыть. Желание уехать из этой «страны древних богов» было острым и лихорадочным: я ненавидел страшное безмолвие пустыни, где сфинкс презрительно хмурится при виде человеческого ничтожества; где вскрытые могилы и гробы вновь выставляют на свет лица, похожие на те, которые мы когда-то знали и любили, и где рассказанная в рисунках история говорит нам о том же, о чем и современная газетная хроника, пусть и в другой форме. Риманец с готовностью привел в исполнение приказание доктора и распорядился о нашем возвращении в Каир, а оттуда в Александрию с такой быстротой, что мне ничего более не оставалось желать, и я был исполнен благодарности за его очевидное сочувствие.

Со скоростью, которую только могло обеспечить обилие наличности, мы вернулись на «Пламя» и поплыли, как я думал, в Англию или во Францию. Мы не решили точно, куда именно направимся, и собирались для начала пройти вдоль берегов Ривьеры, а поскольку ко мне почти вернулось мое прежнее доверие к Риманцу, я предоставил ему принимать решение, довольный уже тем, что мне не пришлось оставить свои кости в населенном ужасами Египте. И я провел на борту яхты еще не менее недели или десяти дней, уже достаточно восстановив свое здоровье, прежде чем предвестники начала конца этого путешествия, которое я никогда не забуду, явились мне в такой страшной форме, что почти погрузили меня во тьму смерти, или в то, что я скорее мог бы назвать (уже основательно выучив этот горький урок) сверканием той загробной жизни, существование которой мы не можем или отказываемся признать, пока не будем захвачены ее прекрасным или ужасным вихрем.

Однажды вечером, насладившись быстрым плаванием по гладкому, залитому солнцем морю, я удалился в свою каюту, чувствуя себя почти счастливым. Душа моя была совершенно спокойна, ко мне вновь вернулась вера в моего друга Лючио – могу добавить, что вернулась и моя былая надменная уверенность в себе. Обретенное мною богатство до сих пор не принесло мне ни счастья, ни славы, но мне все еще было не поздно сорвать золотые яблоки Гесперид. Разнообразные горести, которые я пережил, пусть они и случились совсем недавно, стали стираться в моей памяти, принимая неясный образ, как вещи давно прошедшие; я опять с удовольствием думал о прочности моего финансового положения и даже вынашивал мысль о второй женитьбе – женитьбе на Мэвис Клер! Я поклялся в душе, что никогда не женюсь на другой женщине – она, и только она будет моей! Я не видел никаких препятствий к этому и, полный приятных грез и иллюзий, быстро уснул. Около полуночи я проснулся в смутном страхе и увидел, что моя каюта была залита ярким красным светом и ослепительным сиянием. Первой моей мыслью было, что на яхте случился пожар; в следующую секунду я застыл и онемел от ужаса: Сибилла стояла предо мной… Сибилла, безумная, странная, корчившаяся в муках, полуодетая, размахивающая руками и делающая отчаянные жесты; ее лицо было таким, каким я видел его в последний раз – мертвым, серым и страшным; ее глаза горели угрозой, отчаянием и предостережением. Вокруг нее поднимались кольца пламени, напоминая свернувшуюся змею… Ее губы шевелились, словно она пыталась заговорить, но ни один звук не слетел с них, и, пока я смотрел на нее, она исчезла. Должно быть, я потерял сознание, потому что, когда очнулся, был уже день. Но этот визит был лишь первым из множества подобных, и в конце концов я видел ее каждую ночь, так же окутанную пламенем, пока чуть не сошел с ума от страха и горя. Мое мучение невозможно было описать словами, однако я ничего не говорил Лючио, который, как мне казалось, внимательно наблюдал за мной. Я принимал снотворное, надеясь обрести непрерывный сон, но напрасно: я просыпался всегда в определенный час и всегда видел огненный призрак моей мертвой жены – с отчаянием в ее глазах и непроизносимым предостережением на устах. Это было не все. В один солнечный тихий полдень я вошел один в салон яхты и отшатнулся, пораженный, увидев моего старого товарища Джона Кэррингтона, который сидел за столом с пером в руке, сводя счета. Он низко склонился над бумагами; лицо его было хмурым и очень бледным, но он так был похож на живого человека, так реален, что я позвал его по имени; он оглянулся, улыбнулся жуткой улыбкой и исчез. Дрожа всем телом, я понял, что к моему бремени добавился еще один призрачный кошмар, и, сев, попробовал собраться с духом и решить, что можно сделать. Несомненно, я был болен: эти привидения были предупреждением о начале душевной болезни. Я решил тщательно контролировать себя, пока не доберусь до Англии, а там посоветоваться с лучшими врачами и отдать себя на их попечение, пока окончательно не поправлюсь.

– А пока, – бормотал я сам себе, – я ничего не скажу… даже Лючио. Он только улыбнется… и я его возненавижу…

Тут я прервал себя. Возможно ли, чтобы я когда-нибудь возненавидел его? Безусловно, нет.

В ту ночь я для разнообразия лег спать в гамаке на палубе, надеясь избавиться от полуночных призраков благодаря отдыху на открытом воздухе. Но мои страдания только усилились. Я проснулся, как обычно… чтобы увидеть не только Сибиллу, но также, к своему смертельному ужасу, трех призраков, которые появились в моей комнате в Лондоне в ночь самоубийства виконта Линтона. Они были такими же, точь-в-точь такими же, только на этот раз их посиневшие лица были открыты и повернуты ко мне, и, хотя их губы не двигались, слово «горе», казалось, было произнесено, так как я слышал его звучавшим, подобно погребальному колоколу, в воздухе и на море… И Сибилла, с ее мертвым лицом, окруженная пламенем… Сибилла улыбалась мне улыбкой муки и раскаяния… Боже! Я больше не мог это выносить. Спрыгнув с гамака, я бросился к борту яхты… всего один прыжок в холодные волны… Но там стоял Амиэль со своим непроницаемым лицом и маленькими, как у хорька, глазами.

– Могу я вам помочь, сэр? – спросил он почтительно.

Я уставился на него, потом разразился хохотом:

– Помочь мне! О нет. Вы ничего не можете сделать. Я хочу отдохнуть… но я не могу здесь спать… Воздух слишком душный и пахнет серой, даже звезды издают жар… – Я остановился; он смотрел на меня со своим обычным насмешливым выражением. – Я пойду к себе в каюту, – продолжал я, стараясь говорить спокойно. – Там я буду один – возможно. – Я опять невольно дико расхохотался и, отойдя от него нетвердой походкой, спустился вниз по лестнице, боясь оглянуться из страха увидеть три фигуры судьбы, которые преследовали меня.

Очутившись в каюте, я захлопнул дверь и с лихорадочной поспешностью схватил ящик с пистолетами. Вынув один, я зарядил его. Сердце у меня бешено колотилось. Я смотрел в землю, чтобы не встретиться взглядом с мертвыми глазами Сибиллы.

– Один щелчок курка, – прошептал я, – и все кончено! Я обрету покой, бесчувственный, незрячий, не испытывающий боли. Кошмары больше не будут меня преследовать… я усну…

Я поднес дуло к правому виску, как вдруг дверь каюты открылась и заглянул Лючио.

– Простите, – сказал он, увидев пистолет в моей руке, – я не имел представления, что вы заняты. Я уйду. Ни за что на свете не хочу мешать вам.

В его насмешливой улыбке было что-то дьявольское; я быстро опустил оружие.

– Вы говорите мне это! – воскликнул я с тоской. – Вы говорите это, видя меня в таком состоянии! Я думал, вы мой друг!

Он прямо взглянул на меня… Глаза его расширились и светились презрением, смешанным со страстью и скорбью.

– Вы думали! – И опять страшная улыбка осветила его бледные черты. – Вы ошиблись! Я ваш враг.

Последовало пугающее молчание. Нечто жуткое и неземное в выражении его лица потрясло меня… Я задрожал и похолодел от страха. Машинально уложив пистолет в ящик, я с тупым изумлением и растерянностью взглянул на Лючио и увидел, как его мрачная фигура выросла и поднялась надо мною, словно гигантская тень грозовой тучи. Кровь у меня в жилах застыла от невыразимого, тошнотворного ужаса… Затем густая тьма заволокла мой взор, и я упал без чувств.