Вместе с утром ко мне вернулось полное сознание, и я с горечью вспомнил все, что произошло, но более не был расположен оплакивать свою судьбу. Мои нервы слишком онемели для какого-либо взрыва страсти. Ожесточение заняло место поруганного чувства, и, хотя сердце мое переполняло отчаяние, я пришел к непреклонному решению больше не видеться с Сибиллой. Никогда больше это красивое лицо, эта обманчивая маска фальшивой на туры не соблазнит моего зрения и не побудит меня к жалости или прощению – вот что я решил. Выйдя из комнаты, в которой я провел ночь, я прошел к себе в кабинет и написал следующее письмо:

Сибилла!

После позорной и унизительной сцены прошлой ночи ты должна понять, что дальнейшая наша совместная жизнь невозможна.

Мы с князем Риманцем едем в Лондон и больше не вернемся. Ты можешь продолжать жить в Уиллоусмире: дом – твой, и половина моего состояния, отошедшая тебе безо всяких условий в день нашей свадьбы, даст тебе возможность придерживаться своего «круга» и жить с той роскошью и экстравагантностью, которые ты считаешь необходимыми для «аристократического положения».

Я решил путешествовать и намереваюсь устроить все так, чтобы мы больше никогда не встретились, хотя, конечно, сделаю все от меня зависящее, чтобы избежать скандала. Упрекать тебя за твое поведение бесполезно: тебе неведомо никакое чувство стыда. Из-за преступной страсти ты унизила себя перед человеком, который презирает тебя, который в силу своей честной и благородной натуры ненавидит тебя за твою неверность и лицемерие, и я не нахожу прощения тому злу, какое ты причинила мне, и оскорблению, какое ты нанесла моему имени. Я оставляю тебя на суд твоей совести, если она у тебя есть, что весьма сомнительно. Женщины, подобные тебе, редко беспокоят себя ее угрызениями. Делай со своей жизнью, что можешь или хочешь, – мне безразличны твои поступки, и я, со своей стороны, постараюсь забыть о твоем существовании.

Это письмо, сложенное и запечатанное, я послал моей жене в ее апартаменты с ее горничной. Девушка возвратилась и сказала, что передала его, но что ответа не было. «У госпожи сильная головная боль, и она не выйдет из комнаты».

Я выразил как можно учтивее свои сожаления, чего верная служанка, естественно, и ожидала от молодого мужа своей госпожи, и затем, отдав приказания Моррису уложить мой чемодан, наскоро позавтракал с Лючио почти в полном молчании, поскольку рядом были слуги и я не хотел, чтобы они заподозрили, что у нас происходит нечто неладное.

Я объяснил им, что я и мой друг были вызваны в город по неотложному делу, что будем отсутствовать дня два, может, дольше, и что экстренные известия или телеграммы можно посылать мне в клуб «Артур».

Я обрадовался, когда мы наконец уехали, когда высокая живописная красная крыша Уиллоусмира исчезла из вида и когда, наконец, мы, устроившись в вагоне для курящих, смогли наблюдать, как все больше миль расстояния отделяло нас от прекрасных осенних лесов поэтического Уорикшира. Мы долго молчали, делая вид, что читаем утренние газеты, – до тех пор, пока я, отбросив скучную, утомительную страницу «Таймс» и тяжело вздохнув, не откинулся назад с закрытыми глазами.

– Право, я очень огорчен всем этим, – произнес Лючио с чрезвычайной мягкостью и учтивостью. – Мне кажется, это я принес несчастье. Если бы леди Сибилла никогда меня не видела!

– Что ж, тогда б и я никогда ее не увидел! – ответил я с горечью. – Это благодаря вам я с ней познакомился!

– Верно! – Он задумчиво посмотрел на меня. – Я поставлен в весьма невыгодное положение: выходит так, что это я виноват, хотя никто бы не мог быть более невинным или благонамеренным, чем я! – Он улыбнулся, затем продолжил серьезно: – В самом деле, я бы на вашем месте постарался избежать скандальных сплетен. Я говорю не о своем невольном участии в этой неприятной истории: мне решительно все равно, что обо мне говорят. Но ради дамы!

– Я постараюсь избежать их ради себя, – ответил я резко. – Буду думать прежде всего о себе. Проведу, как я намекнул сегодня утром, несколько лет в путешествиях.

– Да, поезжайте охотиться на тигров в Индию, – предложил он, – или убивать слонов в Африке. Так делают многие мужчины, когда их жены забывают о приличиях. Несколько известных мужей сейчас как раз находятся за границей!

Опять ослепительная загадочная улыбка осветила его лицо, но я не улыбнулся в ответ. Я угрюмо глядел в окно на голые осенние поля, через которые мчался поезд, – пустынные, сумрачные, как моя собственная безрадостная жизнь.

– Поедемте со мной на зиму в Египет, – продолжал Лючио. – Отправимся на моей яхте «Пламя» в Александрию, а потом в дахабие поплывем по Нилу и забудем о существовании этих легкомысленных кукол, женщин; по крайней мере, будем смотреть на них как на игрушки для нас, «высших» существ, которые мы легко бросаем.

– Египет, Нил! – пробормотал я. Как бы то ни было, идея мне понравилась. – Да, почему нет?

– Почему нет, в самом деле! – повторил он. – Уверен, что это предложение вам по душе. Поедем смотреть страну древних богов, где моя принцесса жила и терзала сердца мужчин! Может, мы найдем останки ее последней жертвы. Кто знает?

Я избегал его взгляда. Мне было неприятно воспоминание об отвратительной крылатой твари, в которую, как он упорно считал, переселилась душа дурной женщины. Я почти чувствовал, что существовала какая-то таинственная связь между этим жутким существом и моей женой Сибиллой.

Я обрадовался, когда поезд прибыл в Лондон, и мы, взяв экипаж, погрузились в самый водоворот человеческой жизни. Беспрерывный грохот экипажей, пестрая толпа, крики мальчишек, продающих газеты, и кондукторов омнибусов – весь этот шум был приятен моим ушам и на время рассеял мои мысли. Мы завтракали в «Савое» и забавлялись, наблюдая за светскими модниками – пустым молодым человеком в тисках жесткого высокого воротника и наручниках таких же жестких, слишком широких манжет; легкомысленной накрашенной и напудренной женщины с фальшивыми волосами и подрисованными бровями, старающейся как можно более походить на куртизанку; пожилой матроны, подпрыгивающей на высоких каблуках и пытающейся придать себе моложавый вид и грацию, чему препятствовал слишком объемистый живот и чрезмерно пышный бюст; семидесятилетним стариком, старающимся казаться денди и «франтом», с нелепыми юношескими замашками, выражающимися в козлином подскакивании вслед за молодыми замужними женщинами. Эти и подобные им презренные представители презренного общества проходили перед нами, как марионетки на деревенской ярмарке, и вызывали у нас смех или презрение. Пока мы еще пили вино, вошел господин и сел за стол рядом с нашим. У него с собой была книга, которую он, распорядившись относительно завтрака, тотчас открыл на заложенном месте и принялся читать с большим вниманием. Я узнал обложку книги: это было «Несогласие» Мэвис Клер. Глаза мои заволоклись туманом, я почувствовал, как слезы подступили к горлу, и увидел светлое лицо, серьезные глаза и нежную улыбку Мэвис – женщины, увенчанной лаврами, хранительницы лилий чистоты и мира. Увы, эти лилии! Они были для меня…

Я прикрыл глаза рукой и все же почувствовал, что Лючио наблюдает за мной. Он тотчас мягко заговорил, словно читая мои мысли:

– Принимая во внимание, какой эффект производит истинно невинная женщина на душу даже дурного мужчины, странно, что их так мало, не правда ли?

Я молчал.

– В настоящее время, – продолжал он, – множество женщин подняли крик, словно курицы в курятнике, о своих «правах». Их величайшее право, их высшая привилегия – направлять и оберегать души мужчин. Это право они по большей части отвергают как ничего не стоящее. Аристократки пренебрегают заботой о детях, поручая их наемным воспитателям и слугам, а потом удивляются и обижаются, когда из этих детей вырастают дураки или негодяи. Если б я был властителем государства, я бы издал закон, по которому каждая мать обязана сама растить и воспитывать своих детей, как и задумано природой, разве только плохое здоровье препятствует ей в этом, что она должна удостоверить заключением от двух докторов, подтверждающих этот факт. В противном случае женщина, отказывающаяся подчиниться закону, должна быть приговорена к тюремному заключению и тяжелому труду. Это заставило бы их образумиться. Праздность, порочность, сумасбродство и себялюбие женщин делают мужчин теми грубыми эгоистами, какие они есть.

Я поднял голову.

– В этом деле сам черт замешан! – сказал я с горечью. – Если б все женщины были хорошими, мужчинам нечего было бы с ними делать. Оглянитесь на то, что называется обществом! Сколько мужчин сознательно выбирают себе в жены развратных женщин, а невинных оставляют без любви! Возьмите Мэвис Клер!

– О, вы подумали о Мэвис Клер? – Он бросил он на меня быстрый взгляд. – Но она стала бы трудной добычей для любого мужчины. Она не стремится к замужеству, и она не осталась без любви, так как любима всеми.

– Это безличная любовь, – ответил я, – она не дает женщине той защиты, в какой она нуждается и какую должна иметь.

– Не хотите ли вы сделаться ее возлюбленным? – спросил он с легкой улыбкой. – Боюсь, что вы потерпите неудачу!

– Я! Ее возлюбленным! Великий Боже! – воскликнул я, и кровь прилила к моему лицу от одной этой мысли. – Что за нелепая идея!

– Вы правы: она нелепа, – сказал он, все еще улыбаясь. – Это все равно как если б я предложил вам украсть святую чашу из церкви – с той лишь разницей, что вам, возможно, удалось бы убежать с чашей, потому что она не более чем церковное имущество, но вам никогда не удалось бы заполучить Мэвис Клер, поскольку она принадлежит Богу. Помните, что сказал Мильтон?

Он продекламировал эти строки тихо и с величайшей серьезностью.

– Вот что вы видите в Мэвис Клер – «храм ума, несокрушимого грехом», и именно это делает ее прекрасной, хоть у нее и нет того, что похотливые мужчины называют красотой.

Я нетерпеливо заерзал на стуле и, выглянув в окно, возле которого мы сидели, посмотрел на желтую полосу текущей внизу Темзы.

– Красота, по их суждению, – продолжал Лючио, – это просто красивая плоть, и ничего более. Плоть, красиво размещенная на безобразном скелете, находящемся под ней; плоть хорошего цвета и мягкая на ощупь, без шрамов или пятен, с некоторыми излишками в нужных местах. Это самый тленный род красоты: болезнь портит ее, неблагоприятный климат разрушает ее, годы покрывают ее морщинами, смерть уничтожает ее, но большинство мужчин именно она интересует в отношениях с прекрасным полом. Самый отъявленный шестидесятилетний хлыщ, прогуливающийся по Пиккадилли, прикидываясь тридцатилетним, надеется, подобно Шейлоку, получить свой «фунт» молодой плоти. Желание это не утонченное, не интеллектуальное, но оно существует, и лишь по этой причине «леди» из мюзик-холла становятся светскими женщинами и будущими матерями аристократов.

– «Леди» из мюзик-холла нет необходимости развращать тех, кто и так уже развращен, – возразил я.

– Правильно! – И он окинул меня ласковым соболезнующим взглядом. – Назовем причиной всего зла «новую» литературу!

Окончив завтрак, мы встали и, оставив «Савой», направились в клуб «Артур».

Здесь мы уселись в спокойном уголке и принялись толковать о наших будущих планах. Мне не нужно было много времени, чтоб решиться: все страны света были одинаковы для меня, и мне было действительно безразлично, куда ехать. Однако всегда есть нечто заманчивое в идее первого посещения Египта, и я охотно согласился сопровождать туда Лючио и провести там зиму.

– Мы будем избегать общества, – сказал он. – Благовоспитанные и высокообразованные «знатные» люди, бросающие бутылки шампанского в сфинксов и считающие захватывающим зрелищем гонки на ослах, не удостоятся чести оказаться в нашей компании. Каир переполнен подобными личностями, поэтому мы не будем там останавливаться. Старый Нил очень привлекателен, и неторопливое плавание на дахабие успокоит ваши издерганные нервы. Я предлагаю отправиться через неделю.

Я согласился и, пока он писал письма, готовясь к путешествию, стал просматривать свежие газеты.

В них нечего было читать, так как, хотя все новости света проникают в Великобританию по телеграфным проводам, каждый редактор даже самой малоизвестной грошовой газеты, завидуя всем другим редакторам всех грошовых газет, размещает в своих колонках только то, что соответствует его политическим взглядам или нравится ему лично, а интересы публики вообще едва ли принимаются во внимание. Бедная обманутая терпеливая публика! Неудивительно, что она начинает считать полпенни более чем достаточной ценой для газеты, покупаемой только для того, чтобы ее выбросить.

Я все еще проглядывал скучные столбцы американизированной «Пэлл-Мэлл газетт», а Лючио еще писал, когда вошел мальчик с телеграммой.

– Мистер Темпест?

– Да. – Взяв желтый конверт, я разорвал его и, почти не вникая в смысл, прочел несколько слов. Они заключали следующее:

Возвращайтесь немедленно. Случилось нечто, внушающее тревогу. Боюсь действовать без вас.

Странный холод охватил меня, телеграмма выпала из моих рук на пол. Лючио поднял ее и прочел. Затем, твердо глядя на меня, сказал:

– Безусловно, вы должны ехать. Если вы возьмете кеб, то еще можете успеть на четырехчасовой поезд.

– А вы? – пробормотал я. В горле у меня пересохло, и я едва мог говорить.

– Я останусь в «Гранд-отеле» и буду ждать известий. Не медлите ни минуты. Мэвис Клер не послала бы вам эту депешу, если б не было серьезной причины.

– Что вы думаете? Что вы предполагаете? – начал я.

Он остановил меня легким повелительным жестом:

– Я ничего не думаю и ничего не предполагаю. Я только настаиваю, чтобы вы отправились немедленно. Ступайте!

И, прежде чем я успел что-либо понять, я уже находился в передней клуба. Лючио помог мне надеть пальто, подал шляпу и послал за кебом, который отвез меня на вокзал. Мы едва успели проститься; озадаченный внезапностью неожиданного возвращения в дом, который я покинул утром и, как думал, навсегда, я едва осознавал, что делал или куда ехал, пока не очутился в поезде, возвращаясь в Уорикшир с такой быстротой, с какой только пар мог нести меня, во мраке сгущавшихся вокруг сумерек и с таким страхом и ужасом в сердце, которые не смел определить. Что такого «внушающего тревогу» могло произойти? Почему Мэвис Клер телеграфировала мне? Эти и бесконечные другие вопросы терзали мой мозг, и я боялся отвечать на них. Когда я приехал на знакомую станцию, где никого не было, чтобы встретить меня, я нанял кабриолет и поехал к себе домой, а тем временем короткий вечер уже обратился в ночь. Тихий осенний ветер беспокойно вздыхал среди деревьев, как блуждающая в муках душа; ни одна звезда не блестела в темной глубине небес. Экипаж остановился, легкая фигура в белом платье вышла мне навстречу: это была Мэвис. Ее ангельское лицо было серьезно и бледно от волнения.

– Это вы наконец! – сказала она дрожащим голосом. – Слава богу, вы приехали!