Я схватил ее за руки.

– Что случилось? – начал было я, затем, оглянувшись, увидел, что вся передняя была полна перепуганных слуг; некоторые из них вышли вперед, смущенно бормоча нечто вроде того, что они «испугались» и «не знали, что делать». Я жестом велел им отойти и снова повернулся к Мэвис Клер:

– Скажите мне скорее, в чем дело?

– Мы опасаемся, как бы не случилось чего с леди Сибиллой, – тотчас ответила она. – Ее комната заперта, и мы не можем достучаться. Ее горничная, встревоженная, прибежала ко мне спросить, что делать. Я сейчас же пришла, стучала и звала, но не получила никакого ответа. Вы знаете, окна находятся слишком высоко над землей, чтобы влезть в них, и не нашлось достаточно длинной лестницы. Я просила слуг выломать дверь, но они не согласились, они боялись, а я не хотела брать на себя ответственность и потому телеграфировала вам.

Прежде чем она кончила говорить, я стремительно бросился вверх по лестнице; перед дверью, которая вела в роскошные апартаменты моей жены, я остановился, задыхаясь.

– Сибилла! – крикнул я.

Ни звука. Мэвис, последовавшая за мной, стояла рядом, слегка дрожа. Двое-трое слуг также поднялись по лестнице и, вцепившись в перила, нервно прислушивались.

– Сибилла! – опять позвал я.

Опять полная тишина.

Я повернулся к ожидавшим в страхе слугам, придав себе спокойный вид.

– Может, леди Сибиллы вообще нет в ее комнате, – сказал я. – Она, должно быть, вышла незамеченной. У этой двери пружинный замок, который легко может захлопнуться совершенно случайно. Принесите крепкий молоток или лом – что-нибудь, чем можно выбить дверь. Если б у вас был разум, вы бы послушались мисс Клер и сделали это два часа назад.

Стараясь сохранять хладнокровие, я ждал исполнения своих приказаний. Двое слуг явились с необходимыми инструментами, и вскоре дом огласился ударами молота по крепкой дубовой двери, но некоторое время все усилия были тщетны: пружинный замок и прочные петли не поддавались.

Однако после десяти минут тяжелого труда одна из резных створок разбилась, за ней другая, и, перепрыгнув через обломки, я бросился в будуар; остановившись там, я прислушался и опять позвал:

– Сибилла!

Ответа не последовало. Какой-то смутный инстинкт, какой-то неизвестный страх удерживал на месте слуг, равно как и Мэвис Клер. Я был один в абсолютной темноте.

Шаря вокруг с бешено бьющимся сердцем, я искал на стене кнопку из слоновой кости, которая при надавливании залила бы комнату электрическим светом, но никак не мог ее найти. Под руки мне попадались различные знакомые предметы, которые я угадывал ощупью: редкий фарфор, бронза, вазы, картины, дорогие безделушки, которых, как мне было известно, имелось множество в этой особенной комнате, украшенной с расточительной роскошью, больше подходившей эксцентричной восточной императрице былых времен; осторожно двигаясь, я содрогнулся от ужаса, увидев, как мне показалось, высокую фигуру, вдруг появившуюся в темноте, – белую, прозрачную, светящуюся, – фигуру, которая, когда я вгляделся в нее, подняла бледную руку и указала ею на меня с угрозой и презрением!

В ужасе от этого видения или иллюзии я споткнулся о тяжелые спускавшиеся на пол складки бархатной портьеры и понял, что миновал будуар и оказался в спальне. Я опять остановился и позвал:

– Сибилла! – Но мой голос был едва громче шепота.

Несмотря на всю мою растерянность и головокружение, я вспомнил, что кнопка электрического освещения в этой комнате располагалась у туалетного столика, и быстро пошел в этом направлении, как вдруг в густом мраке дотронулся до чего-то холодного и липкого, как мертвое тело, и коснулся одежды, издававшей тонкий аромат и зашелестевшей шелком от моего прикосновения. Это встревожило меня больше, чем только что увиденный призрак. Дрожа, я попятился к стене, и мои пальцы невольно наткнулись на полированную кнопку из слоновой кости, которая, подобно волшебному талисману современной цивилизации, распространяет свет по желанию владельца. Я нервно нажал ее, и свет брызнул сквозь розовые раковины, служившие защитой от его ослепительной яркости, и я увидел, что стою на расстоянии вытянутой руки… от странного окоченевшего бледного существа, смотрящего на себя в зеркало в серебряной раме широко открытыми, напряженными, стеклянными глазами!

– Сибилла! – задыхаясь, прошептал я. – Жена моя!..

Но слова замерли у меня в горле. Была ли это действительно моя жена – эта застывшая статуя женщины, следящая так пристально за своим бесчувственным изображением? Я глядел на нее с удивлением, с сомнением, как если б она была незнакомкой; я с трудом узнал ее черты, ее темные с бронзовым отливом роскошные волосы, тяжело падавшие вокруг нее, как струящиеся волны… Ее левая рука свешивалась с подлокотника кресла, на котором она сидела, как какая-нибудь вырезанная из слоновой кости богиня, сидящая на своем троне, и, дрожа, медленно, робко я придвинулся к ней и взял эту руку. Холодная как лед, она лежала на моей ладони, точно восковой слепок; она сверкала драгоценными камнями, и я рассматривал каждое кольцо на ней со странным тупым упорством человека, желавшим удостовериться в ее подлинности. Это, с бирюзой, осыпанное бриллиантами, было подарком к свадьбе от одной герцогини; это, с опалом, подарил ей ее отец; обручальное кольцо с искрящимся кругом сапфиров и бриллиантов было моим подарком; этот рубин показался мне знакомым… – довольно, довольно! Какое множество сверкающих драгоценностей украшали эту хрупкую бренную плоть! Я взглянул на ее лицо, затем на отражение этого лица в зеркале и опять пришел в недоумение: была ли это, могла ли это быть Сибилла, в конце концов?

Сибилла была красавицей, а у этой мертвой женщины была дьявольская улыбка на посиневших разомкнутых губах и леденящий ужас в глазах! Вдруг что-то, натянутое в моем мозгу, казалось, лопнуло; выпустив холодные пальцы, которые я держал, я громко крикнул:

– Мэвис! Мэвис Клер!

В одно мгновение она оказалась рядом со мной и с одного взгляда поняла все. Упав на колени перед трупом, она залилась горькими слезами.

– О бедная девочка! – рыдала она. – О бедная, несчастная, запутавшаяся девочка!

Я сумрачно глядел на нее. Мне казалось весьма странным, что она могла плакать о чужих горестях. Мозг мой горел, мысли путались; я посмотрел на мою мертвую жену с ее застывшим взглядом и зловещей улыбкой, сидящую прямо в розовом шелковом пеньюаре, отделанным старинными кружевами по последней парижской моде; затем на живое, добросердечное существо, прославившееся на весь мир благодаря своей гениальности, которое на коленях рыдало над окоченевшей рукой, где насмешливо переливались редкие камни, и, побуждаемый какой-то силой, заговорил с безумной настойчивостью:

– Встаньте, Мэвис! Не стойте здесь на коленях! Идите, идите из этой комнаты! Вы не знаете, кем она была, эта женщина, на которой я женился: я считал ее ангелом, но она была злым духом – да, Мэвис, злым духом! Посмотрите на нее, на ее отражение в зеркале – вы не можете назвать ее красивой – теперь! Она улыбается, видите, точно так же, как она улыбалась в прошлую ночь, когда… ах, вы ничего не знаете о прошлой ночи! Говорю вам, уходите! – Я бешено топнул ногой. – Этот воздух осквернен, он отравит вас! Запаха Парижа в соединении с испарением смерти достаточно, чтобы распространить заразу! Уходите скорей, объявите слугам, что их госпожа умерла, опустите шторы, покажите все внешние знаки благопристойной и фешенебельной скорби! – И я стал смеяться, точно в бреду. – Скажите слугам, что они могут рассчитывать на роскошный траур, пусть едят и пьют, сколько могут и сколько хотят, и спят или болтают, как прислуга любит болтать, о гробах, могилах и внезапных несчастиях; но оставьте меня одного, одного с ней: нам есть что сказать друг другу!

Бледная и дрожащая, Мэвис поднялась и стояла, глядя на меня со страхом и жалостью.

– Одного? – Она запнулась. – Вы не можете оставаться один!

– Нет, не могу, но я должен, – возразил я быстро и жестко. – Это женщина, которую я любил животной любовью и на которой женился – вернее, которую, как самец, выбрал своей самкой, хотя архиепископ благословил это спаривание и призвал Небо в свидетели ее чистоты. Между тем мы расстались врагами, и, несмотря на то что она мертва, я хочу провести с ней ночь: ее молчание многому меня научит! Завтра могила и могильщики смогут предъявить на нее свои права, но сегодня она моя!

Добрые глаза девушки затуманились слезами.

– О, вы совсем потеряли голову и не знаете, что говорите, – прошептала она. – Вы даже не пытаетесь узнать, как она умерла!

– Это довольно легко угадать, – ответил я быстро и поднял маленькую темную бутылочку с надписью «Яд», которую уже заметил на туалетном столе. – Она откупорена и пуста. Что в ней содержалось, я не знаю; но, конечно же, будет следствие: люди должны заработать деньги на опрометчивом поступке ее светлости! И взгляните туда…

И я указал на несколько листов исписанной бумаги, частично прикрытых кружевным носовым платком, который, очевидно, был второпях брошен на них; там же находились перо и чернильница.

– Там, без сомнения, приготовлено для меня замечательное чтение! Последнее послание умершей возлюбленной священно, Мэвис Клер; вы, как автор любовных романов, можете это понять! И, понимая это, вы сделаете то, о чем я вас прошу, – оставите меня!

Она посмотрела на меня с глубоким состраданием и медленно повернулась, чтобы выйти.

– Помоги вам Бог! – сказала она, всхлипывая. – Утешь вас Господь!

При этих словах какой-то демон во мне сорвался с цепи, и, бросившись к ней, я схватил ее за руки.

– Не смейте говорить о Боге! – сказал я страстно. – Не в этой комнате! И не в этом обществе! Зачем вы стремитесь навлечь на меня проклятие? Помощь Господа означает кару; утешение его ужасно! Ибо сильный должен признать свою слабость, прежде чем он поможет ему, и сердце должно разбиться, прежде чем он утешит его! Но что я говорю, я не верю ни в какого Бога! Я верю в неведомую Силу, которая довлеет надо мной и которая в конце концов доведет меня до могилы, и ни во что больше! Она думала так же, как я, и не без основания: что сделал Бог для нее? Она уже рождена была низким созданием, живой ловушкой Сатаны!

У меня вдруг перехватило дыхание, и я остановился, не в состоянии произнести ни слова. Мэвис посмотрела на меня испуганно и оглянулась назад.

– Что с вами? – прошептала она с тревогой.

Я напряг все силы, чтобы ответить ей, и наконец с трудом произнес:

– Ничего! – И я жестом попросил ее уйти.

Думаю, выражение моего лица испугало ее, потому что она быстро удалилась, и я смотрел ей вслед, пока она не исчезла, как призрак из сновидения. Когда она вышла из будуара, я задернул бархатные портьеры и запер дверь.

Сделав это, я медленно вернулся к своей мертвой жене.

– Теперь, Сибилла, – громко сказал я, – мы одни, ты и я, одни с нашими отражениями в зеркале – ты мертвая, а я живой! В теперешних условиях ты не опасна для меня. Твоя красота исчезла! Твоя улыбка, твои глаза, твое прикосновение больше не могут возбудить во мне страсть, которой ты жаждала и от которой в конце концов устала! Что ты можешь мне сказать? Я слышал, что мертвые могут иногда говорить, и ты должна исправить зло, какое ты мне причинила, ложь, на какой ты построила наш брак, преступление, какое ты лелеяла в своем сердце! Должен ли я здесь прочесть твою мольбу о прощении?

И я собрал исписанные листы одной рукой, скорее чувствуя, чем видя их, так как мои глаза были прикованы к бледному трупу в розовом шелковом неглиже и драгоценностях, который так упорно созерцал сам себя в зеркале. Я подвинул стул поближе и сел, глядя на отражение своего собственного страшного лица рядом с лицом самоубийцы.

Потом, повернувшись, я стал более внимательно изучать мою недвижимую компаньонку и заметил, что она была очень легко одета: под шелковым пеньюаром была только белая сорочка из мягкой тонкой ткани, богато украшенной вышивкой, сквозь которую были отчетливо видны идеальные очертания ее окоченелых членов. Наклонившись, я приложил руку к ее сердцу; я знал, что оно не могло биться, однако почти надеялся, что услышу его стук. Когда я отнял руку, что-то чешуйчатое и блестящее бросилось мне в глаза, и, присмотревшись, я заметил свадебный подарок Лючио – охватывающую ее талию гибкую изумрудную змею с бриллиантовым хохолком и рубиновыми глазами. Эта вещица очаровала меня: обвитая вокруг мертвого тела, она казалась живой, и, если б она подняла свою сверкающую голову и зашипела, я едва бы удивился. Я опустился на стул и несколько мгновений сидел почти так же недвижимо, как труп рядом со мной, и опять смотрел, как все время смотрел труп, в зеркало, отражавшее нас обоих, нас, «соединенных воедино», как говорят сентиментальные люди о сочетавшихся браком, хотя, по правде сказать, часто случается так, что в целом свете нет двух существ, более далеких друг от друга, чем муж и жена. Я слышал крадущиеся шаги и подавленный шепот в коридоре и догадывался, что некоторые из слуг ждали и смотрели, но мне было все равно. Я был всецело поглощен жуткой ночной беседой, которую затеял, и так проникся ею, что включил все электрические лампы в комнате, а также зажег свечи в подсвечниках по обе стороны от туалетного столика. Когда в комнате сделалось так светло, как только было возможно, а труп из-за этого стал казаться еще более страшным и мертвенно-бледным, я опять сел и приготовился читать последнее послание покойной.

– Теперь, Сибилла, – пробормотал я, наклонившись немного вперед и отметив с болезненным интересом, что в продолжение последних нескольких минут ее челюсти еще больше разжались и улыбка стала еще безобразнее, – теперь исповедуйся в своих грехах! Ведь я здесь, чтобы выслушать. Такое немое выразительное красноречие, как твое, заслуживает внимания!

Порыв ветра с воем облетел вокруг дома, окна задрожали, и свечи стали мерцать. Я подождал, пока все стихло, и тогда, бросив взгляд на мертвую жену, под внезапным впечатлением, что она слышала мои слова и знает, что я делаю, начал читать.