О блаженство полной потери сознания! Оно заставляет желать, чтобы смерть в самом деле была уничтожением.

Полное забвение, совершенное разрушение – наверное, это было бы большим милосердием для блуждающей души человека, чем страшный дар Бога – Вечность, яркий отпечаток того божественного «Образа» Творца, по которому мы все сделаны и которого мы никогда не можем с себя стереть.

Я, осознавший абсолютную неотвратимость вечной жизни – непрестанное возрождение души каждого человека, смотрю на бесконечное будущее, на которое я обречен, скорее с ужасом, чем с благодарностью, так как я зря растратил свое время и упустил бесценные возможности, и, хотя раскаяние могло бы вернуть их, эта работа очень долгая и горькая.

Легче потерять блаженство, чем обрести его; и, если б я мог умереть смертью, на какую надеются позитивисты, в тот самый момент, когда я постиг весь размер моего горя, несомненно, это было бы благом. Но мой временный обморок был слишком краток, и, когда я пришел в себя, я увидел, что нахожусь в комнате Лючио, самой большой и роскошной из всех комнат для гостей в Уиллоусмире; окна были широко открыты, а пол заливал лунный свет.

Возвратившись к жизни, я услышал звенящие ноты мелодии и, устало открыв глаза, увидел самого Лючио, сидящего у камина с мандолиной в руках, из которой он извлекал нежные звуки.

Я был поражен – изумлен тем, что в то время, как я сам был подавлен горем, он мог забавляться. Когда мы сами расстроены, никто другой не смеет быть веселым, и мы от самой природы ожидаем горестного вида, если наше возлюбленное эго чем-либо опечалено, – таково наше достойное смеха самомнение. Я шевельнулся в кресле и привстал, но Лючио, продолжая тихонько перебирать струны, сказал:

– Сидите смирно, Джеффри! Через несколько минут все пройдет. Не терзайте себя!

– Не терзайте себя! – повторил я с горечью. – Почему бы не сказать: не убивайте себя!

– Потому что я не вижу необходимости предложить вам этот совет теперь, – ответил он хладнокровно. – И даже если б в нем была необходимость, я сомневаюсь, чтобы дал вам его, так как считаю, что лучше убить себя, чем терзаться. Хотя мнения на этот счет могут быть различны, я хочу, чтобы вы спокойно смотрели на случившееся.

– Спокойно! Отнестись спокойно к моему позору и бесчестию! – воскликнул я, почти вскочив с кресла. – Вы требуете слишком многого.

– Мой друг, я не требую больше того, что требуется и ожидается в наши дни от сотни «светских» мужей. Рассудите: ваша жена потеряла всякое благоразумие и здравомыслие в экзальтированной и истерической страсти к моей внешности, но вовсе не ко мне самому, потому что в действительности она не знает меня, она только видит меня, каким я кажусь. Любовь к красивой наружности есть обычное заблуждение прекрасного пола и проходит со временем, как и другие женские недуги. Для нее или для вас нет никакого позора или бесчестия, ничто не было сделано публично, никто ничего не видел и не слышал. Поскольку дело обстоит так, я не понимаю, почему вы делаете из этого историю! Знаете, главный принцип общественной жизни – скрывать все необузданные страсти и домашние раздоры от глаз вульгарной толпы. У себя дома вы можете делать все, что хотите, все, что один только Бог увидит, и это ничего не значит.

Его глаза блеснули насмешкой, он опять коснулся струн мандолины и тихонько пропел:

– Именно так. Вам это кажется странным, Джеффри, – продолжал он, – но так и есть. Перед светом и обществом ваша жена, как жена Цезаря, вне подозрений. Только вы и я (не станем упоминать Бога) были свидетелями ее истерического припадка…

– Вы называете это истерикой. Она любит вас, – сказал я горячо. – И всегда любила вас. Она созналась в этом, и вы подтвердили, что сами всегда знали это.

– Да, я всегда знал, что она истерична, если это то, что вы хотите сказать, – ответил он. – Большинство женщин не имеют настоящих чувств, серьезных эмоций, кроме одного – тщеславия. Они не знают, что такое настоящая любовь; главное их желание – победить, и, потерпев в этом неудачу, они в своей обманутой страсти доходят до бешеной истерии, которая у некоторых делается хронической. Леди Сибилла страдает этим недугом. Теперь послушайте меня. Я сейчас же уеду в Париж, или Берлин, или Москву, и даю вам слово, что больше не вторгнусь в ваш домашний круг. За несколько дней вы поправите этот разлад и научитесь мудрости переносить раздоры, случающиеся в супружестве, с хладнокровием…

– Невозможно! Я не расстанусь с вами, – пылко воскликнул я, – и не стану жить с ней. Лучше жить с преданным другом, чем с неверной женой!

Он приподнял брови с наполовину озадаченным, наполовину веселым выражением, потом пожал плечами, как человек, который не желает продолжать неприятный спор. Встав, он отложил мандолину и подошел ко мне; его высокая величественная фигура бросала гигантскую тень на блестящие лучи лунного света.

– Клянусь, Джеффри, вы ставите меня в весьма неловкое положение. Что же делать? Вы можете получить развод, если хотите, но, я думаю, будет неразумно затевать эту процедуру после четырех месяцев супружества. В свете сейчас же начнутся разговоры. Лучше сделать так, чтобы избежать сплетен и скандала. Вот что: не решайте ничего поспешно, поезжайте со мной на день в город и оставьте вашу жену одну поразмыслить над своим безумием и его возможными последствиями; тогда вы будете в состоянии лучше судить о ваших дальнейших действиях. Идите в свою комнату и поспите до утра.

– Спать! – повторил я, содрогнувшись. – В той комнате, где она! – Вскрикнув, я замолчал и посмотрел на него умоляюще: – Не схожу ли я с ума? Мой мозг словно охвачен огнем! Если б я мог забыть!.. Если б я мог забыть! Лючио, если бы вы, мой верный друг, обманули меня, я бы умер, но ваша искренность, ваша честность спасли меня.

Он улыбнулся странной циничной улыбкой.

– Тс-с! Я не хвалюсь добродетелью! – возразил он. – Если бы красота леди была искушением для меня, я мог бы уступить ее чарам; сделав так, я повел бы себя как обычный человек, как она сама сказала. Но, может быть, я больше, чем человек; во всяком случае, телесная красота женщины не производит на меня никакого впечатления, если только она не сопровождается красотой души, – тогда она оказывает эффект, и эффект весьма необыкновенный. Она возбуждает во мне желание испытать эту красоту – доступна ли она или неуязвима. Какой я нахожу ее, такой я ее и оставляю.

Я устало смотрел на узоры лунного света на полу.

– Что же мне делать? – спросил я. – Что бы вы мне посоветовали?

– Поезжайте со мной в город, – ответил он. – Вы можете оставить жене записку, объяснив свое отсутствие, и в одном из клубов мы спокойно поговорим о деле и решим, как лучше избежать общественного скандала. Сейчас же идите спать. Если не хотите возвращаться в вашу комнату, спите в соседней, рядом с моей.

Я машинально встал и приготовился повиноваться ему. Он украдкой наблюдал за мной.

– Не выпьете ли вы успокоительное, если я вам его приготовлю? – спросил он. – Оно безвредно и обеспечит вам несколько часов сна.

– Я бы выпил яд из ваших рук! – ответил я равнодушно. – Отчего бы вам его не приготовить для меня? И тогда… тогда бы я заснул на самом деле и забыл бы эту страшную ночь.

– Нет, к несчастью, не забыли бы! – возразил он, беря свой дорожный несессер и вынимая оттуда коробочку с белым порошком, который стал разводить в стакане. – Это-то и есть самое худшее в том, что люди называют смертью. Кстати, я просвещу вас немного в науке, чтобы отвлечь ваши мысли. Научная сторона смерти, то, что продолжается за кулисами ее, весьма заинтересует вас – это очень поучительно, в особенности тот ее раздел, который я называю возрождением атомов. Клетки мозга суть атомы, и в них находятся другие атомы, называемые памятью, необыкновенно живучие и удивительно продуктивные… Выпейте это. – И он протянул мне приготовленную микстуру. – Для нынешних обстоятельств она гораздо лучше, чем смерть: она производит онемение и парализует атомы сознания на короткое время, между тем как смерть освобождает их для большей и более длительной жизнеспособности.

Я был слишком поглощен собой, чтобы понимать или обращать внимание на его слова, но я покорно выпил то, что он дал мне, и вернул ему стакан. Он продолжал с минуту следить за мной. Затем открыл дверь в комнату, смежную с его комнатой.

– Ложитесь на эту постель и закройте глаза, – продолжал он тоном, не допускающим возражений. – До утра я даю вам отдых, – тут он странно улыбнулся, – от снов и воспоминаний. Погрузитесь в забвение, мой друг. Короткое забвение, каким оно и должно быть, очень приятно – даже для миллионера.

Иронический тон его голоса задел меня; я посмотрел на него несколько укоризненно и увидел, что его гордое красивое лицо, бледное, как мрамор, точеное, как камея, смягчилось, когда я встретился с ним взглядом; я почувствовал, что ему было жаль меня, несмотря на всю его любовь к насмешке, и, схватив его руку, горячо пожал ее вместо ответа. Потом, войдя в соседнюю комнату, лег и почти тотчас уснул. Больше я ничего не помнил.