Мы завершили наше свадебное путешествие раньше, чем предполагали, и возвратились в Англию, в Уиллоусмирский замок, примерно в середине августа. Смутная идея бродила во мне, давая мне некоторое утешение, и она заключалась в том, что я намеревался свести вместе мою жену и Мэвис Клер, надеясь, что благотворное влияние грациозного счастливого создания, которое, как радостная птичка в своем гнездышке, невозмутимо жило в маленьком домике так близко от моего собственного, могло оказать смягчающее и целительное действие на любовь Сибиллы к безжалостному анализу и ее презрение ко всем благородным идеалам. В Уорикшире в это время жара стояла чрезвычайная; розы достигли полного расцвета своей красоты; густая листва дубов и вязов в моих владениях давала приятную тень и отдых усталому телу, а спокойная прелесть лугов услаждала не менее усталую душу.

В конце концов, на свете нет страны прекраснее Англии, так богато наделенной зелеными лесами и благоухающими цветами; ни одна из них не может похвастаться более поэтическими уголками для уединения и мечтаний. В Италии, воспетой истеричными позерами, считающими особым шиком хвалить любую страну, кроме своей собственной, поля чахлые и черные, выжженные слишком жарким солнцем; там нет тенистых тропинок, какие можно найти в любом английском графстве, а мания итальянцев безжалостно вырубать красивейшие деревья не только повредила климату, но до того испортила ландшафт, что трудно поверить в ее когда-то знаменитую и до сих пор по ошибке прославляемую прелесть. Такого прелестного уголка, каким был коттедж «Лилии» в тот душный август, нельзя было отыскать во всей Италии.

Мэвис сама заботилась о своем саде: у нее было два садовника, которые по ее указаниям постоянно поливали траву и деревья, и невозможно было представить себе что-то более очаровательное, чем живописный, в старинном вкусе дом, увитый розами и жасмином, цветы которых гирляндами свисали с его крыши. Вокруг него расстилались изумрудные лужайки, окаймленные густыми зелеными кустами, где находили убежище самые сладкоголосые певчие птицы и где по вечерам компания соловьев создавала журчащий фонтан восхитительной мелодии. Я хорошо помню тот теплый, тихий, томный день, когда повел Сибиллу к женщине-автору, которой она так давно восторгалась. От жары птицы в нашем саду молчали, но, когда мы подошли к коттеджу «Лилии», первое, что мы услышали, было щебетание дрозда где-то наверху среди роз – нежное, плавное, выражающее «сладкое довольство», оно перемешивалось с глухим воркованием голубей-«критиков», которые обсуждали что-то приятное или неприятное, увиденное ими вдали.

– Какое прелестное место! – заметила моя жена, отворяя калитку и проходя вдоль пахучей живой изгороди из жимолости и жасмина. – В самом деле, здесь красивее, чем в Уиллоусмире! Удивительно, как все тут изменилось к лучшему!

Нас провели в гостиную, и Мэвис, ожидавшая нашего визита, не заставила себя долго ждать. Когда она вошла, одетая в платье из белой прозрачной ткани, мягко облегавшей ее прекрасную фигуру, с поясом из простой ленты, сердце мое сжалось от странной болезненной тоски. Прелестное безмятежное лицо, веселые и вместе с тем мечтательные глаза, чувственный рот и в особенности светлый взгляд счастия, придающий ее чертам такое ясное и пленительное выражение, в один миг показали мне, какой может быть женщина и какой она чаще всего не бывает.

И я мог ненавидеть Мэвис Клер! Я даже поднял перо, чтоб нанести ей удар посредством анонимной критики! Но это было прежде, чем я узнал ее, прежде, чем понял разницу между нею и пугалами в юбках, часто выдающими себя за «романисток» и не умеющими правильно писать по-английски, говорящими в обществе о своих сочинениях с развязностью, которой научились на Граб-стрит и в дешевых ресторанах, посещаемых журналистами. Да, я ненавидел ее… А теперь… теперь я почти любил ее. Сибилла, высокая, царственная и прекрасная, смотрела на нее глазами, выражающими изумление и восторг.

– Подумать только, что вы знаменитая Мэвис Клер! – сказала она, улыбаясь и протягивая ей руку. – Я слышала и знала, что вы не выглядите как литератор, но никогда не думала, что вы можете быть такой, какой я вас вижу.

– Выглядеть литератором и быть им не всегда одно и то же, – возразила Мэвис со смехом. – Очень часто можно встретить женщин, которые прилагают все усилия, чтобы выглядеть литераторами, и при этом не имеют ни малейшего понятия о литературе. Но как я рада видеть вас, леди Сибилла! Знаете, я наблюдала за вашими играми на лугу, в Уиллоусмире, когда была совсем маленькой девочкой.

– А я наблюдала за вами, – ответила Сибилла, – вы плели венки из маргариток и делали букеты из первоцветов в поле, на другом берегу Эйвона. Я очень рада, что мы соседи. Вы должны часто бывать у меня в Уиллоусмире.

Мэвис ответила не сразу – она разлила чай и подала нам чашки. Это не укрылось от Сибиллы, которая всегда замечала проявления человеческого характера, и она ласково повторила свои слова.

– Вы будете приходить, правда? И чем чаще, тем лучше. Мы должны стать друзьями!

Наконец Мэвис подняла глаза, в которых светилась милая искренняя улыбка.

– Вы в самом деле этого хотите? – спросила она.

– Хочу ли я? – повторила Сибилла. – Ну да, конечно, хочу!

– Как вы можете сомневаться в этом? – воскликнул я.

– Вы простите, что я задала такой вопрос, – сказала, все еще улыбаясь, Мэвис, – но, видите ли, вы теперь, что называется, местные магнаты, а местные магнаты считают себя бесконечно выше всяких авторов. – Она засмеялась, и ее синие глаза заблестели весельем. – Думаю, многие из них считают писателей какими-то странными отпрысками человеческого рода, которых вряд ли можно считать приличными людьми. Это очень забавно, тем не менее из всех моих недостатков самым значительным, на мой взгляд, является гордость и упрямый дух независимости. По правде сказать, я получала приглашения от многих так называемых «знатных людей», но, приняв их, обыкновенно досадовала после.

– Почему? – спросил я. – Они оказывали себе честь, приглашая вас.

– О, не думаю, что они так считали! – ответила она, важно тряхнув своей светлой головкой. – Они воображают, что совершали великий подвиг снисхождения, хотя в действительности это я снисходила до них, так как с моей стороны было настоящей милостью покинуть общество Афины Паллады в моем кабинете ради общества разодетых и завитых модных дам. – Ясная улыбка опять осветила ее лицо, и она продолжала: – Однажды меня пригласили на завтрак к барону и баронессе, которые позвали нескольких гостей, чтобы «познакомиться со мной», как они сказали. Меня представили только одному или двум; остальные сидели и смотрели на меня, как если б я была новым сортом рыбы или дичи. Затем барон показал мне свой дом и назвал стоимость своих картин и фарфора; он был даже настолько добр, что объяснил, какой из них был дрезденского и какой делфтского производства, хотя, думаю, каким бы невежественным автором я ни была, я и сама могла бы просветить его как в том, так и в другом. Тем не менее я любезно улыбалась в течение всей экскурсии и старалась казаться очарованной и восхищенной. Тем не менее больше они меня не приглашали, и я не могу понять, ни зачем они меня приглашали, разве что и вправду хотели поразить своей домашней обстановкой, ни что я такого сделала, чтоб больше никогда не быть приглашенной!

– Это были, должно быть, какие-нибудь парвеню, – сказала с негодованием Сибилла. – Благовоспитанные люди никогда не станут называть стоимость своего имущества, если только они не евреи.

Мэвис рассмеялась веселым смехом, похожим на звон колокольчиков, и продолжила:

– Я не скажу, кто они были: я должна приберечь кое-что для своих мемуаров, которые буду писать, когда состарюсь. Я вам рассказала об этом случае только для того, чтобы объяснить, почему я спросила вас: действительно ли вы хотите, чтобы я пришла, когда приглашаете меня в Уиллоусмир?

Барон и баронесса, о которых я говорила, до такой степени восторгались мною и моими книгами, что легко было поверить, будто я навсегда стану их самым дорогим другом, – между тем они вовсе так не думали. Иные люди с преувеличенным чувством обнимают меня и приглашают к себе, просто чтобы что-то сказать. Я вижу такое притворство и не ищу ни объятий, ни приглашений, и если некоторые знатные люди считают, что оказывают мне снисхождение, приглашая к себе домой, то я так не думаю: скорее это я окажу снисхождение, приняв приглашение. Я говорю это не из самолюбия – самолюбие здесь ни при чем; я говорю это и настаиваю на этом, желая защитить достоинства литературы как искусства и профессии. Если б другие авторы поддержали меня, мы бы могли поднять литературу до той высоты, на какой она находилась в дни Скотта и Байрона. Надеюсь, вы не считаете меня слишком гордой?

– Наоборот, я считаю, что вы совершенно правы, – горячо сказала Сибилла. – И преклоняюсь перед вами за вашу независимость и мужество; я знаю, что некоторые представители аристократии до того вульгарны, что мне часто делается стыдно за свою принадлежность к ней. Но могу вас уверить, что, если вы окажете нам честь сделаться нашим другом, вы не пожалеете об этом. Попробуйте полюбить меня, если сможете.

Она наклонилась вперед с чарующей улыбкой на прекрасном лице. Мэвис смотрела на нее серьезно и с восхищением.

– Как вы красивы! – откровенно сказала она. – Конечно, вам все это говорят, и все же я не могу не присоединиться к общему хору. Для меня красивое лицо подобно красивому цветку: я должна восхищаться им. Красота есть нечто божественное, и, хотя мне часто говорят, что хорошие люди обычно некрасивы, я не могу этому поверить. Наверняка природа дает прекрасное лицо прекрасной душе.

Сибилла, которая улыбалась от удовольствия после первых слов комплимента, сделанного ей одной из самых талантливых представительниц ее пола, теперь густо покраснела.

– Не всегда, мисс Клер, – сказала она, скрывая свои блестящие глаза под сенью длинных ресниц. – Красивого злого духа так же легко себе представить, как и красивого ангела.

– Действительно! – И Мэвис задумчиво посмотрела на нее, потом, вдруг засмеявшись своим веселым, серебристым смехом, добавила: – Совершенная правда! Я не могу представить себе безобразного злого духа, так как предполагается, что злые духи бессмертны, а я убеждена, что бессмертное безобразие не может быть частью Вселенной. Очевидное безобразие принадлежит только одному человечеству, и некрасивое лицо – такое пятно на творении, что мы можем только утешать себя мыслью о том, что, оно, к счастью, тленно и что со временем находящаяся в нем душа избавится от безобразной оболочки и получит более привлекательную. Хорошо, леди Сибилла, я приду в Уиллоусмир; я не могу отказаться от случая полюбоваться такой красотой, как ваша.

– Ваша лесть очаровательна! – сказала Сибилла, вставая и обнимая ее с той нежностью, которая казалась такой искренней и которая так часто ничего не значила. – Но я признаюсь, что предпочитаю выслушать лесть скорее от женщины, чем от мужчины. Мужчины говорят всем женщинам одно и то же, у них весьма ограниченный набор комплиментов, и они скажут дурнушке, что она красавица, если увидят в этом для себя непосредственную выгоду. Но сами женщины с трудом допускают существование друг в друге достоинств, внешних или внутренних, так что, когда они отзываются благосклонно или великодушно о своем собственном поле, это чудо заслуживает того, чтоб сохраниться в памяти. Могу я увидеть ваш рабочий кабинет?

Мэвис охотно согласилась, и мы втроем вошли в мирное святилище, где председательствовала Афина Паллада и где расположились обе собаки – Трикси и Император. Император сидел и смотрел на перспективу из окна, а Трикси с забавной важностью подражал своему большому товарищу в некотором отдалении. Оба дружелюбно встретили меня и мою жену, и, пока Сибилла гладила огромную голову сенбернара, Мэвис вдруг спросила:

– Где ваш друг, который был с вами здесь в первый раз, князь Риманец?

– Он теперь в Петербурге, – ответил я, – но мы ожидаем его возвращения недели через две-три.

– Наверно, он необыкновенный человек, – задумчиво произнесла Мэвис. – Вы помните, как странно повели себя по отношению к нему мои собаки? Император беспокоился еще несколько часов после его ухода.

И в коротких словах она рассказала Сибилле инцидент с нападением сенбернара на Лючио.

– Некоторые люди имеют природную антипатию к собакам, – сказала Сибилла, – и собаки всегда это чувствуют и отплачивают тем же самым. Но я бы не подумала, что князь Риманец питает антипатию к каким-либо другим существам, кроме женщин. – И она рассмеялась несколько горько.

– Кроме женщин? – повторила с удивлением Мэвис. – Он ненавидит женщин? Тогда он, должно быть, хороший актер, так как со мной он был удивительно вежлив и добр.

Сибилла пристально на нее посмотрела и с минуту молчала, затем сказала:

– Может быть, это потому, что он знает, как вы не похожи на обыкновенных женщин и не имеете ничего общего с их обычными суетными целями. Конечно, он всегда вежлив с нашим полом, но, как мне кажется, легко увидеть, что вся его учтивость часто не более чем маска, скрывающая совсем иные чувства.

– Ты, значит, это заметила, Сибилла? – спросил я с легкой улыбкой.

– Нужно быть слепой, чтобы это не заметить, однако я не осуждаю его за это странное отвращение, а думаю, что оно делает его еще более интересным и привлекательным.

– Он ваш близкий друг? – спросила Мэвис, взглянув на меня.

– Самый близкий, какой только есть! – быстро ответил я. – Я обязан ему так многим, что вряд ли когда-нибудь смогу отплатить, – ведь даже со своей женой я познакомился благодаря ему.

Я говорил не думая и шутливо, но едва произнес эти слова, как ощутил неожиданный удар по нервам – удар мучительного воспоминания. Да, это правда. Я был обязан ему, Лючио, несчастием, страхом, унижением и стыдом быть связанным с такой женщиной, как Сибилла, пока смерть не разлучит нас. Я почувствовал дурноту, голова у меня закружилась, и я опустился на один из старинных дубовых стульев, стоявших в рабочем кабинете Мэвис Клер. Между тем женщины вместе вышли в сад через открытое французское окно, и собаки последовали за ними. Я смотрел на них: моя жена – высокая, статная, одетая по последней моде; Мэвис – маленькая, легкая, в своем мягком белом платье с трепещущей в воздухе лентой-поясом; одна – чувственная, другая – одухотворенная; одна – низкая и порочная в желаниях, другая – с чистой душой и стремящаяся к благороднейшим целям; одна – физически совершенное животное; другая с милым лицом и безупречной прелестью сильфиды. И, глядя на них, я стиснул руки и с горечью подумал, какой ошибочный выбор я сделал. В своем безграничном эгоизме, всегда составлявшем часть моей натуры, я не сомневался, что мог бы жениться на Мэвис Клер, не допуская мысли, что все мое богатство оказалось бы бесполезным для достижения этой цели и что с таким же успехом я мог бы попытаться добыть звезду с неба, как и одержать победу над женщиной, которая видела меня насквозь и никогда бы не спустилась до уровня моих денег со своего интеллектуального трона, хотя бы я был монархом, повелевающим множеством народов!

Я взирал на крупные спокойные черты Афины Паллады, и белые глазные яблоки мраморной богини, казалось, в свою очередь глядели на меня со спокойным презрением. Я осмотрел комнату и стены, украшенные мудрыми изречениями поэтов и философов, словами, напоминавшими мне об истинах, которые я знал, но никогда не считал подходящими для практического применения; и вдруг мой взгляд упал на угол вблизи письменного стола, где горела маленькая тусклая лампада. Над лампадой висело распятие из слоновой кости, белевшее на темно-красной бархатной драпировке; под ним на серебряной подставке стояли песочные часы, из которых блестящими крупинками сыпался песок, а вокруг этого маленького алтаря было написано золотыми буквами: «Настоящее – самое приемлемое время». Слово «настоящее» было крупнее, чем остальные. «Настоящее» было, очевидно, девизом Мэвис: не терять ни минуты и работать, молиться, любить, надеяться, благодарить Бога, быть довольной жизнью – и все это в настоящем; не сожалеть о прошедшем, не гадать о будущем, а просто делать то, что может быть сделано, и оставить все остальное с детским доверием Божественному провидению. Я в беспокойстве поднялся и последовал в сад за женой и Мэвис. Я нашел их у клетки с совами «Атеней»: главная сова по обыкновению важно фыркала и топорщила перья в негодовании. Сибилла повернулась, заметив меня; ее лицо было ясным и улыбающимся.

– Мисс Клер независима в своем мнении, Джеффри, – сказала она. – Она не очарована князем Риманцем, как большинство людей. Более того, только что она призналась мне, что он ей не очень нравится.

Мэвис покраснела, но ее глаза встретились с моими с бесстрашной прямотой.

– Я знаю, что не следует говорить того, что думаешь, – пробормотала она немного смущенно, – это мой большой недостаток. Пожалуйста, простите меня, мистер Темпест. Вы сказали, что князь – ваш лучший друг, и, уверяю вас, я была чрезвычайно поражена его внешностью при первом взгляде… Но потом, когда я немного присмотрелась к нему, у меня появилась ощущение, что он не совсем тот, кем кажется.

– Точно так же он сам говорит о себе, – ответил я, рассмеявшись. – Думаю, у него есть какая-то тайна, и он обещал когда-нибудь мне ее открыть. Но мне жаль, что он вам не понравился, мисс Клер, потому что вы ему нравитесь.

– Может быть, когда я встречу его снова, мой взгляд изменится, – сказала мягко Мэвис, – а теперь… не будем об этом больше говорить! В самом деле, с моей стороны было неделикатно высказывать такое мнение о человеке, к которому вы и леди Сибилла чувствуете большое расположение. Но что-то, мне показалось, заставило меня, почти против моей воли, сказать то, что я только что сказала.

Ее ласковые глаза глядели огорченно и смущенно, и, чтобы успокоить ее и переменить тему, я спросил, не пишет ли она что-нибудь новое.

– О да, – ответила она, – я никогда не сижу без дела. Публика очень добра ко мне и, прочитав одну мою вещь, тут же требует другую, так что я очень занята.

– А что критики? – спросил я с большим любопытством.

Она засмеялась.

– Я не обращаю на них ни малейшего внимания, – ответила она, – исключая случаи, когда они бывают настолько запальчивы и слепы, что пишут ложь обо мне: тогда я, естественно, беру на себя смелость опровергать эту ложь – либо делая заявление лично, либо поручая это моим адвокатам. Я не могу позволить критикам создать у читателей ложное представление о моем труде и моих целях, но в остальном не испытываю к ним никакой вражды. Как правило, они очень бедны и вынуждены много работать, чтобы как-то выживать. Я часто помогала некоторым из них – так, чтобы они этого не знали. Один из моих издателей прислал мне на днях рукопись моего злейшего врага в прессе и заявил, что мое мнение решит ее судьбу. Я прочла ее: работа была не из блестящих, но вполне хорошая, и я расхваливала ее как могла и настояла на ее издании с условием, чтобы автор никогда не узнал, кому принадлежал решающий голос. Эта книга недавно вышла из печати, и я уверена, что она будет иметь успех.

Она остановилась и, сорвав несколько темно-красных роз, подала их Сибилле.

– Да, критикам очень плохо, ужасно плохо платят, – продолжала она задумчиво. – Нельзя ожидать, чтобы они писали панегирики пользующемуся успехом автору, когда сами не имеют успеха: это вызвало бы у них только горечь и злобу. Я знакома с бедняжкой женой одного из них и оплатила счет от ее портнихи, потому что она боялась показать его своему мужу. Через неделю он разнес мою книгу в газете, для которой пишет, и получил за свой труд, я полагаю, около гинеи. Конечно, он ничего не знал про свою жену и ее докучливую портниху и никогда не узнает, потому что я взяла с нее слово сохранить это в тайне.

– Но зачем вы это делаете? – спросила изумленная Сибилла. – На вашем месте я бы не препятствовала, если бы его жена оказалась в суде из-за своего счета!

– Да? – Мэвис сдержанно улыбнулась. – Ну а я не могла. Вы знаете, кто сказал: «Благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас»? Притом бедная женщина была так испугана из-за своей расточительности. Вы знаете, очень грустно видеть беспомощные мучения людей, которые живут не по средствам: они страдают гораздо больше, чем нищие на улицах, зарабатывающие часто более фунта в день только хныканьем и причитаниями. Критики находятся в гораздо худших условиях, чем нищие: мало кто из них зарабатывает фунт в день, и, конечно, они смотрят как на своих врагов на авторов, имеющих от тридцати до пятидесяти фунтов в неделю. Уверяю вас, мне жаль критиков: они наименее уважаемые и самые низкооплачиваемые представители литературного мира. И я никогда не обращаю внимание на то, что они про меня говорят, исключая те случаи, как я уже сказала, когда они в своей поспешности начинают лгать: тогда, разумеется, мне приходится восстанавливать истину – как в качестве обычной самозащиты, так и потому, что того требует мой долг перед публикой. Но, как правило, я отдаю все критические заметки Трикси, – она указала на крошечного йорка, который семенил рядом с краем ее белого платья, – и он разрывает их в клочки за несколько минут.

Она весело засмеялась, и Сибилла улыбнулась, следя за ней с тем удивлением и восхищением, которые в большей или меньшей степени выражались в ее взглядах с самого начала нашего свидания с этой веселой обладательницей литературной славы. Теперь мы шли по направлению к калитке, собираясь уходить.

– Могу я иногда прийти к вам поболтать? – спросила вдруг моя жена самым очаровательным и просящим тоном. – Я была бы вам очень признательна!

– Приходите после полудня, когда захотите, – тотчас ответила Мэвис. – Утро же принадлежит богине даже более властной, чем Красота, – Работе.

– Вы никогда не работаете ночью? – спросил я.

– Разумеется, нет! Я никогда не переворачиваю устои природы вверх дном. Ночь – для сна, и я пользуюсь ею с благодарностью за это благословенное назначение.

– Но ведь многие авторы могут писать только ночью! – сказал я.

– Тогда они наверняка создают туманные картины и неясные характеристики. Я знаю, есть и такие, которые вызывают вдохновение посредством джина или опия, так же как и полуночными бдениями, но я не верю в подобные методы. Для литературного труда лучше всего утренние часы и свежий, отдохнувший мозг – конечно, если хочешь написать книгу, которая продержится более одного «сезона».

Она проводила нас до калитки и остановилась под портиком. Ее громадная собака стояла возле нее, и розы колыхались высоко над ее головой.

– Во всяком случае, работа идет вам на пользу, – заметила Сибилла, глядя на нее долгим, пристальным, почти завистливым взглядом. – Вы кажетесь совершенно счастливой!

– Я совершенно счастлива, – ответила она, улыбаясь. – Мне нечего желать, кроме того, чтобы умереть так же спокойно, как я живу.

– Пусть этот день придет очень нескоро! – горячо воскликнул я.

Она подняла на меня свой мягкий задумчивый взгляд.

– Благодарю вас! Мне все равно, когда он придет, – главное, чтобы я успела к нему приготовиться.

Она сделала нам прощальный жест рукой, мы оставили ее и, повернув на изгибе тропинки, несколько минут медленно шли в абсолютном молчании. Наконец Сибилла заговорила.

– Я вполне понимаю ненависть некоторых к Мэвис Клер, – сказала она. – Боюсь, что я сама начинаю ее ненавидеть.

Я остановился и смотрел на нее, удивленный и озадаченный.

– Ты начинаешь ее ненавидеть? Ты? И почему?

– Ты настолько слеп, что не можешь понять почему? – резко парировала она, и хорошо знакомая мне недобрая улыбка заиграла на ее губах. – Потому что она счастлива! Потому что в ее жизни нет никаких скандалов и потому что она смеет быть всем довольной! Так и хочется сделать ее несчастной! Но как? Она верит в Бога. Она думает, будто все, что от него исходит, хорошо и правильно. С такой твердой верой она будет счастлива и на чердаке, зарабатывая несколько пенсов в день. Теперь я прекрасно вижу, чем она завоевала публику: она абсолютна убеждена в истинности тех жизненных принципов, которые внушает другим. Что можно сделать против нее? Ничего! Но я понимаю, почему критики хотели бы ее «раздавить»; если б я была критиком, имеющим слабость к виски и танцовщицам кордебалета, я бы и сама хотела ее раздавить – за то, что она так не похожа на остальных представительниц своего пола.

– Какая же ты непостижимая женщина, Сибилла! – воскликнул я с подлинным раздражением. – Ты восторгаешься книгами мисс Клер, ты всегда восторгалась ими, ты предлагала ей подружиться и почти в то же самое время утверждаешь, что хотела бы раздавить ее или сделать ее несчастной! Признаюсь, я не могу тебя понять!

– Разумеется, не можешь! – спокойно ответила она и посмотрела на меня со странным выражением, когда мы остановились на минуту под густой тенью каштана, прежде чем войти в собственные владения. – Я никогда и не думала, что можешь, и, в отличие от заурядной «непостижимой» женщины, никогда не винила тебя за недостаток понимания. Я сама не сразу себя поняла и даже теперь не вполне уверена, что до конца осознала всю ограниченность собственной натуры. Но, говоря о Мэвис Клер, разве ты не в состоянии себе представить, что зло может ненавидеть добро, отъявленный пьяница – трезвенника, а отверженная – невинную девушку? И что, возможно, я, читая жизнь, как я умею ее читать, и находя ее отвратительной во многих ее проявлениях, не веря совершенно ни мужчинам, ни женщинам и лишенная всякой веры в Бога, – могу ненавидеть… да, ненавидеть… – тут она сорвала несколько листьев каштана и бросила их себе под ноги, – ненавидеть женщину, которая находит жизнь прекрасной и признает существование Бога, которая не принимает участия в наших общественных обманах и злословиях и которая, вместо моей мучительной страсти к анализу, обеспечила себе завидную славу и уважение тысяч людей и испытывает от этого безмятежное довольство! Действительно, стоит жить только для того, чтобы хоть раз увидеть эту женщину несчастной, но из-за ее характера это невозможно!

Она отвернулась от меня и медленно пошла вперед. Я последовал за ней в горестном молчании.

– Если ты не хочешь быть ее другом, тебе следовало так ей и сказать, – вымолвил я. – Ты слышала, что она говорила относительно притворных уверений в дружбе?

– Слышала, – сумрачно ответила она. – Она умная женщина, Джеффри, и ты можешь быть уверен, что она поняла меня без всяких объяснений.

При этих словах я поднял глаза и прямо взглянул на нее. Ее ослепительная красота становилась для меня почти невыносимой, и с внезапным отчаянием я воскликнул:

– О Сибилла, Сибилла! Почему ты такая?!

– Ах, в самом деле, почему?! – откликнулась она, насмешливо улыбнувшись. – И почему, будучи такой, я родилась графской дочерью? Если б я была уличной шлюхой, я была бы на своем месте, и обо мне писали бы драмы и романы, и я могла бы стать такой героиней, что все мужчины плакали бы от радости из-за моего великодушия в поощрении их пороков. Но в качестве дочери графа, благопристойно вышедшей замуж за миллионера, я – ошибка природы. Иногда природа совершает ошибки, Джеффри, а когда она их совершает, они обыкновенно непоправимы!

К этому времени мы уже оказались на своей территории, и я, чувствуя себя совершенно несчастным, шел рядом с ней через лужайку по направлению к дому.

– Сибилла, – сказал я наконец, – я надеялся, что ты и Мэвис Клер станете друзьями.

Она засмеялась.

– Я полагаю, что мы будем друзьями, но недолго: голубка неохотно входит в компанию с вороном, а образ жизни и привычки Мэвис Клер будут для меня нестерпимо скучны. Притом, как я уже сказала, она, будучи умной женщиной и мыслителем, слишком проницательна, чтобы не разгадать меня со временем. Но я буду притворяться, пока смогу. Если я стану разыгрывать перед ней «состоятельную леди» или «покровительницу», то, конечно же, она не станет меня терпеть ни минуты. Мне предстоит более трудная роль – роль честной женщины!

Она опять засмеялась злым смехом, от которого у меня леденела кровь, и медленно вошла в дом через открытое французское окно гостиной. А я, оставшись один в саду, среди кивающих роз и качающихся деревьев, почувствовал, как прекрасное поместье Уиллоусмир вдруг сделалось безобразным, утратив все свое прежнее очарование и став лишь вместилищем отчаяния, пристанищем для всевластного и всепобеждающего Духа Зла.