Я не могу теперь описать быстрое или медленное течение тех призрачных событий, тех безумных дней или недель, которые постепенно и окончательно привели меня к тому времени, когда я после долгих скитаний оказался, потрясенный и ошеломленный, с болью в сердце, у берегов швейцарского озера – маленького ярко-синего озера, в глубине которого наверняка таилась та же мысль, какая отражается в серьезных глазах ребенка.

Я смотрел вниз, на чистую сверкающую воду, почти не видя ее; снежные вершины гор, окружавших озеро, были слишком высоки для того, чтобы поднять на них мой усталый взор. Возвышенность, чистота и сияние были невыносимы для моего разума, раздавленного тяжестью крушения и гибели моих надежд. Каким безумцем я был, веря, что на свете может существовать такая вещь, как счастье!

Горе глядело мне в глаза – горе, продолжающееся всю жизнь и от которого избавление лишь смерть. Горе! Это слово, подобно адскому стону, было произнесено тремя страшными призраками, однажды нарушившими мой покой.

Что такое я сделал, спрашивал я самого себя с негодованием, чтоб заслужить это несчастье, от которого не могло исцелить никакое богатство? Почему судьба оказалась так несправедлива? Как и все люди моего сорта, я был не в состоянии различить маленькие, однако крепкие звенья собственноручно выкованной мною цепи, которая связывала меня с моею собственной гибелью. Я осуждал судьбу, или скорее Бога, и говорил о несправедливости просто потому, что сам пострадал, и мне никогда не приходило в голову, что то, что я считал несправедливостью, было беспристрастным действием того Вечного Закона, который вершится с такой же математической точностью, как движение планет, несмотря на ничтожные усилия человека воспрепятствовать его исполнению.

Легкий ветерок подул со снежных высот надо мной и слегка взволновал неподвижную поверхность маленького озера, вокруг которого я бесцельно бродил. Я следил за появившейся на ней тонкой зыбью, напоминавшей морщинки от смеха на человеческом лице, и угрюмо думал, достаточно ли оно глубоко, чтоб утонуть в нем. Стоило ли мне продолжать жить, зная то, что я знал? Зная, что та, которую я любил и которую я еще продолжал любить ненавистной для меня самого любовью, была более бесстыдным и порочным существом, чем настоящая уличная проститутка, продающая себя за деньги, – что красивое тело и ангельское лицо были лишь привлекательной маскировкой для души гарпии, вместилища порока! Бог мой! Я не смог сдержать крик, мои мысли неслись и неслись в нескончаемом круге неисцелимого немого отчаяния, и я бросился на траву отлогого берега и закрыл лицо руками в приступе беззвучного плача.

Безжалостная мысль продолжала работать в моем мозгу, заставляя меня оценивать свое положение. Была ли она… была ли Сибилла более достойна осуждения, чем я сам? Я женился на ней по своей собственной воле и по своему выбору, и она до этого сказала мне: «Я – испорченное существо, выращенное на шаткой морали и развращающей литературе моего времени». Что ж, так и оказалось! Моя кровь закипала от стыда, когда я думал, как очевидны и убедительны были доказательства этому. И, поднявшись с травы, я снова принялся беспокойно ходить взад и вперед, охваченный презрением и отвращением к самому себе. Что мог я сделать с такой женщиной, с которой теперь был связан на всю жизнь? Переделать ее? Она презрительно рассмеялась бы моей попытке! Переделать самого себя? Она стала бы насмехаться над моей бесхарактерностью, сочтя меня женоподобным хлюпиком! Притом не желал ли я сам быть униженным не меньше, чем она желала меня унизить? Не была ли она жертвой моих грубых страстей?

Измученный и обезумевший от этих мыслей, я бессмысленно бродил у озера и вздрогнул, как если б вблизи раздался пистолетный выстрел, когда среди тишины послышался плеск весел и нос маленькой лодки врезался в берег; находившийся в ней лодочник почтительно предложил мне свои услуги на благозвучном французском языке.

Я согласился и через пару минут уже очутился на воде, среди красного света заката, окрасившего снежные вершины в цвета пламени и превратившего воду в рубиновое вино. Думаю, человек на веслах увидел, что я находился не в очень веселом настроении, потому что хранил скромное молчание, а я, надвинув шляпу на глаза, лежал на корме, занятый своими размышлениями.

Всего один месяц супружества, а тошнотворное пресыщение уже заняло место так называемой «бессмертной» любовной страсти! Бывали даже моменты, когда бесподобная физическая красота моей жены вызывала у меня омерзение. Я знал ее такой, какая она была, и никакая внешняя прелесть не могла больше скрыть от меня ее отвратительную натуру. Но что с утра до вечера ставило меня в тупик, так это ее утонченное, очевидное лицемерие, ее поразительная способность лгать. Посмотрев на нее и послушав, что она говорит, любой принял бы ее за саму святость и чистоту, за нежное создание, которое могло оскорбить и испугать грубое слово, – за воплощение самой кроткой и грациозной женственности.

Так думал о ней каждый, и как жестоко он заблуждался! Сердца у нее не было; этот факт стал мне очевиден через два дня после нашей свадьбы, когда мы были в Париже и там получили телеграмму, извещавшую о смерти ее матери. Парализованная графиня Элтон, по-видимому, скончалась внезапно в день нашей свадьбы, или скорее в ночь, но граф счел за лучшее выждать сорок восемь часов, прежде чем прервать наше блаженство печальным известием.

Его телеграмма сопровождалась коротким письмом к дочери, заключительные строки которого были следующие: «Поскольку ты новобрачная и путешествуешь за границей, то я посоветовал бы тебе ни в коем случае не надевать траур. При таких обстоятельствах в этом, право, нет никакой необходимости».

И Сибилла охотно последовала его совету, однако придерживалась белого и бледно-лилового цветов в своих бесчисленных умопомрачительных туалетах, для того чтобы не слишком оскорблять приличия, ведь мы могли случайно встретить знакомых в посещаемых нами заграничных городах.

Ни одно слово сожаления не сорвалось с ее губ, и ни одна слеза не пролилась о смерти матери. Она только сказала:

– Как хорошо, что ее страдания кончились! – Затем с саркастической улыбкой прибавила: – Интересно, когда мы получим приглашение на свадьбу, подписанное «Элтон и Чесни»?

Я ничего не ответил, так как меня больно поразил недостаток в ней мягкости и теплоты, а кроме того, я испытал некоторое суеверное потрясение от факта смерти, произошедшей в день нашего венчания.

Теперь, однако, это было делом прошлого; с тех пор миновал месяц – месяц, в который разрушение иллюзий происходило ежедневно и ежечасно, – до тех пор, пока я не предстал лицом к лицу с голой прозой жизни и не понял, что женился на красивом животном с бесстыдной душой распутницы. Здесь я остановился и спросил себя: не был ли я таким же распутником?

Да, я легко допускаю это; но распутство мужчины, хотя бы доведенное до чрезмерности в горячей молодости, обыкновенно переходит, под влиянием большой любви, в сильное желание видеть чистоту и скромность в любимой женщине. Если мужчина позволял себе безумствовать и грешить – наступает наконец время, когда, если в нем осталось хоть что-то хорошее, он приходит в себя и хлещет свои пороки бичом самопрезрения, пока не испытает резкую боль и ярость, и тогда, страдая каждой своей клеткой от заслуженного наказания, он духовно преклоняет колена у ног какой-нибудь чистой искренней женщины, светлая душа которой, подобно ангелу, реет сострадательно над ним, и отдает ей свою жизнь, говоря: «Делай с ней что хочешь – она твоя!» И горе той, которая будет играть с таким даром или нанесет ему новые оскорбления! Ни один мужчина, даже тот, кто вел разгульную жизнь, не выберет себе в жены «легкую» женщину – скорее он пустит себе пулю в лоб, чтобы положить всему конец.

Свет заходящего солнца начинал угасать, маленькая лодка скользила по спокойной воде, и тень окутывала мою душу, подобно тени надвигающейся ночи. И опять я спрашивал себя: разве в целом мире не может быть счастья?

Как раз в это время ударил колокол маленькой часовни на берегу, призывая к вечерней молитве, и его звук пробудил во мне воспоминания, доведя меня почти до слез. Мэвис Клер была счастлива! Мэвис, с ее откровенными смелыми глазами, нежным лицом и чистой душой! Мэвис, носящая венец славы так же естественно, как ребенок мог бы носить венок из ландышей, – она, с ее небольшим состоянием, которое в значительной степени зависело от ее постоянной усердной работы, – она была счастлива!

А я – с моими миллионами – был несчастлив! Как это произошло? Почему? Что я такого сделал? Я жил, как жили мои знакомые, следуя общепринятым жизненным устоям общества, доставлял удовольствия друзьям и выказывал пренебрежение врагам, – то есть поступал точно так же, как и другие люди моего положения, – и я женился на женщине, которую большинство мужчин с гордостью назвали бы своею! Тем не менее, как оказалось, какое-то проклятие тяготело надо мной! Чего мне не хватало в жизни? Я знал, но стыдился признаться в этом, поскольку ранее относился с презрением к тому, что называл сентиментальными бреднями о чистом чувстве. Но теперь я вынужден был признать всю важность этих «сентиментальных бредней», без которых не было настоящей жизни.

Я понял, что наш брак был только грубой физической связью, не более; что все глубокие прекрасные чувства, освящающие супружеский союз, были попраны; взаимное уважение, симпатия, доверие – тонкие сокровенные духовные узы, которые не поддаются научному анализу и которые крепче и сильнее всего материального и связывают вместе бессмертные души, когда тело разрушается, – ничего этого не существовало и не могло существовать между мною и женой. В мире существовала странная пустота, в том, что касалось меня, – я был вынужден искать утешения в самом себе и не находил его. «Что мне делать с моей жизнью?» – задавался я тоскливым вопросом. Достигнуть славы, настоящей славы, в конце концов? Видя насмешку над всеми моими усилиями в колдовских глазах Сибиллы? Никогда! Если б во мне когда-нибудь и была способность к творческой мысли, она бы убила ее!

Прошел час, лодочник доставил меня к берегу, и я, заплатив, отпустил его.

Солнце окончательно село; густые лиловые тени спускались на горы, и одна или две маленькие звездочки едва различимо блестели на западе. Я медленно направился к вилле, где мы остановились; она принадлежала большому отелю округа, и мы выбрали ее ради уединения и независимости. В нашем распоряжении были некоторые из слуг отеля в придачу к моему лакею Моррису и горничной моей жены. Я нашел Сибиллу в саду в плетеном кресле; ее глаза были устремлены на красную полоску света от закатившегося солнца, и в руках она держала книгу, один из самых безобразных похотливых романов, написанных в последнее время женщинами, чтобы унизить и опозорить свой пол. С непреодолимым внезапным порывом гнева я выхватил у нее книгу и швырнул ее в озеро. Сибилла не выказала ни удивления, ни обиды, лишь перевела взгляд с горящего неба на меня и слегка улыбнулась.

– Как ты свиреп сегодня, Джеффри! – сказала она.

Я смотрел на нее в угрюмом молчании. От легкой шляпы с бледно-лиловыми орхидеями, оттенявшими ее каштановые волосы, до кончика изящно вышитой туфельки ее туалет был безукоризнен, и она сама была безукоризненна – я знал это, – бесподобный образец женственности… наружной!

Мое сердце билось, я задыхался, я готов был убить ее за омерзение и желание, которые она вызывала во мне.

– Прости, – произнес я хрипло, избегая ее взгляда, – но я не могу видеть тебя с подобной книгой.

– Тебе известно ее содержание? – спросила она с той же легкой улыбкой.

– Я могу догадаться.

– Говорят, что сегодня подобные вещи нужно писать, – продолжала она. – И, судя по похвалам, расточаемым прессой таким книгам, общественное мнение вполне допускает, чтобы девушки имели возможность узнать о браке все еще до того, как вступят в него, и смогли это делать с открытыми глазами – широко открытыми глазами.

Она засмеялась, и ее смех причинил мне почти физическую боль.

– Какими старомодными теперь кажутся представления о невесте поэтов и романистов шестидесятилетней давности! Только представьте себе ее – нежное существо с робкими манерами, застенчивой речью, в вуали, которая в прежние времена полностью закрывала лицо, как символ того, что все тайны брака скрыты от невинных глаз девственницы! Теперь вуаль носят откинутой назад и невеста, не смущаясь, смотрит на всех – о да, мы теперь хорошо знаем, что делаем, когда выходим замуж, благодаря «новой» литературе.

– Новые романы отвратительны, – горячо возразил я, – как в смысле стиля, так и в смысле нравственности! Не представляю, как ты можешь читать их. Женщина, грязную книгу которой я только что выбросил – и не испытываю из-за этого ни малейшего сожаления, – не имеет представления не только о приличиях, но и о грамматике.

– Но критики этого не заметили, – прервала она меня с насмешкой, прозвучавшей в ее голосе. – По-видимому, это не их дело – содействовать сохранению правильного английского языка. Они приходят в восхищение только от оригинальности темы, хотя я думаю, что подобные вещи стары как мир. Обычно я не читаю критических статей, но как-то мне попалась одна – на книгу, которую ты только что утопил, и критик превозносил ее. – Она опять рассмеялась.

– Скотина! – проворчал я. – Должно быть, он нашел в ней лестный отзыв о своих собственных пороках. Но ты, Сибилла, зачем ты читаешь подобную гнусность?

– Прежде всего, из любопытства, – ответила она равнодушно. – Я хотела понять, что привело в восторг критика. Потом, когда начала читать, увидела, что вся история была о том, как мужчины развлекаются с потрепанными голубками с больших и окольных дорог, а поскольку я была не особенно сведуща в этой теме, то подумала, что не мешает познакомиться с ней поближе. Знаешь, фрагменты знаний о подобных низких предметах подобны дьявольским наущениям: выслушаете одно, за ним последуют и другие. К тому же предполагается, что литература отражает время, в котором мы живем, а так как этот род литературы теперь преобладает, мы вынуждены принять и изучить его как зеркало века. – С выражением наполовину насмешки, наполовину презрения на лице она встала с места и посмотрела на восхитительное озеро внизу. – Рыбы съедят книгу, – заметила она, – надеюсь, они не отравятся. Если б они могли прочесть и понять ее, какое странное представление они бы имели о нас, человеческих существах!

– Отчего ты не читаешь книги Мэвис Клер? – спросил я вдруг. – Ты говорила мне, что восторгаешься ею.

– Да, чрезвычайно! – ответила она. – Я восторгаюсь ею и удивляюсь ей одновременно. Как эта женщина может сохранять детское сердце и детскую веру в таком мире, как наш, выше моего понимания. Ты спрашиваешь меня, отчего я не читаю ее книги; я читаю их, я перечла их по несколько раз, но она много не пишет, и ждать ее произведения приходится дольше, чем произведения других авторов. Когда я хочу ощущать себя ангелом – я читаю Мэвис Клер, но чаще я склонна чувствовать совсем иначе, и тогда ее книги только мучительны для меня.

– Мучительны? – повторил я.

– Да! Мучительно знать, что кто-то верит в Бога, когда сама ты не можешь в него верить; видеть, как тебе предлагают веру, которую ты не можешь принять, и осознавать, что есть на свете существо, женщина, такая же, как ты, во всем, кроме ума, крепко держащая в руках счастье, которого ты не можешь достичь, хотя бы протягивала с мольбой руки день и ночь, вознося отчаянные молитвы печальным небесам.

В тот момент она выглядела как королева в какой-нибудь трагедии: ее фиалковые глаза сверкали, губы полуоткрылись, грудь взволнованно вздымалась. Я подошел к ней со странным нервным колебанием и дотронулся до ее руки. Она безразлично протянула ее мне, я продел ее себе под локоть, и несколько минут мы молча ходили взад и вперед по посыпанной гравием дорожке.

От основания до крыши огромного отеля, обеспечивающего нас всем необходимым, начали зажигаться огни, и как раз над нашим шале образовалось созвездие в форме трилистника.

– Бедный Джеффри! – сказала она, вдруг быстро взглянув на меня снизу вверх. – Мне жаль тебя! Со всеми моими переменами настроения я все же не дура и, во всяком случае, научилась хорошо анализировать как себя, так и других. Тебя я читаю так же легко, как книгу; я вижу, что в твоей душе бушует буря. Ты меня любишь, и ты меня ненавидишь, и этот контраст ощущений разрушает тебя и твои идеалы. Ничего не говори, я знаю, знаю. Но кем бы ты хотел меня видеть? Ангелом? Я не могу представить подобное существо более чем на один преходящий миг воображения. Святой? Все они были мученицами. Доброй женщиной? Я никогда не встречала такой. Невинной? Невежественной? Я говорила тебе до свадьбы, что я ни та ни другая; для меня не представляли тайны отношения между мужчиной и женщиной, я имела понятие о степени врожденной любви к пороку у того и другого пола. Они совершенно одинаковы, никому нельзя отдать предпочтения; мужчины не хуже женщин, женщины не хуже мужчин. Я открыла все, кроме Бога, и пришла к заключению, что Бог никак не мог создать такую безумную и низкую вещь, как человеческая жизнь.

Пока она говорила, я готов был упасть к ее ногам и умолять ее замолчать, потому что она, не подозревая, высказывала многие из тех мыслей, на которых я часто себя ловил, а между тем в ее устах они звучали жестоко, неестественно и грубо до такой степени, что я чуть не отскочил от нее в страхе и страдании. Мы дошли до маленькой сосновой рощи, и здесь в тени и безмолвии я обнял ее и тоскливо смотрел на ее красивое лицо.

– Сибилла! – прошептал я. – Сибилла! Что с нами такое? Почему мы не видим прекрасную сторону любви? Почему даже в поцелуях и объятиях какая-то неосязаемая тьма ложится между нами и мы злим и мучаем друг друга, когда могли бы быть довольны и счастливы? Что это? Можешь ли ты сказать? Ведь ты сама знаешь, что тьма есть.

Странное выражение было в ее глазах, далекое, напряженное выражение неутоленного желания, смешанного, как мне показалось, с состраданием ко мне.

– Да, есть! – медленно ответила она. – И мы оба создали ее. Я думаю, Джеффри, что в твоей натуре есть нечто более благородное, нежели в моей, нечто, питающее отвращение ко мне и моим теориям против твоей воли и желания. Может быть, если б ты вовремя дал волю этому чувству, ты бы никогда не женился на мне. Ты говоришь о прекрасной стороне любви… По-моему, в ней нет никакой прекрасной стороны, она вся груба и ужасна. Вот ты и я, например, – культурные мужчина и женщина, но и мы в браке не можем достичь ничего более возвышенного, чем какой-нибудь мужлан и его девица. – Она громко захохотала и вздрогнула в моих руках. – Какие лгуны поэты, Джеффри! Их следовало бы на всю жизнь заключать в тюрьму за лжесвидетельство. Они способствуют созданию иллюзий в женских сердцах; в ранней юности она читает их сладостные уверения и воображает, что любовь будет такой, как они говорят, – чем-то божественным и вечным, но затем палец прозы придавливает крылатую бабочку-поэзию, и наступает горечь и ужас полного разочарования.

Я все еще держал ее в объятиях с неистовой силой человека, цепляющегося за обломок мачты посреди океана, чтобы не утонуть.

– Но я люблю тебя, Сибилла! Жена моя, я люблю тебя! – сказал я, задыхаясь от страсти.

– Ты любишь меня, да, я знаю, но как?! Такой страстью, какая отвратительна тебе самому! Это не поэтическая любовь, это любовь мужчины, а любовь мужчины – животная любовь. Такая она есть, такой она будет, такой она и должна быть. Впрочем, животная любовь скоро пресыщается, и, когда она погибает от пресыщения, ничего не остается. Ничего, Джеффри, абсолютно ничего, кроме вежливых бесцветных отношений, какие мы должны будем поддерживать для света.

Она освободилась из моих объятий и направилась к дому.

– Пойдем, – прибавила она, повернув через плечо свою очаровательную головку с ласковой кошачьей грацией, какой только она одна обладала. – Ты знаешь, в Лондоне есть одна знаменитая дама, рекламирующая свои продажные прелести для проходящей мимо публики с помощью монограммы, вплетенной в кружево на всех оконных занавесках, думая, без сомнения, что это будет способствовать торговле. Я не так дурна. Ты дорого заплатил за меня, я знаю, но помни, я теперь не ношу никаких драгоценностей, кроме твоих, и не прошу подарков, кроме тех, что ты делаешь мне по своему великодушию, и мое неизменное желание – быть стоящей твоих денег.

– Сибилла, ты убиваешь меня! – вскричал я, не в силах больше выносить эту муку. – Ты считаешь меня настолько низким! – Я почти рыдал от отчаяния.

– Ты не можешь не быть низким, – сказала она, внимательно глядя на меня, – потому что ты мужчина. Я низка, потому что я женщина. Если б кто-нибудь из нас верил в Бога, мы могли бы найти другой образ жизни и любви – кто знает! Но ни ты, ни я не имеем ни малейшей веры в Того, Чье существование опровергается всеми учеными нашего времени. Нам постоянно внушают, что мы животные, и ничего более, так давай не будем этого стыдиться. Животное начало и атеизм одобряются учеными и восхваляются прессой. А духовенство не в состоянии навязать нам веру, которую проповедует. Пойдем, Джеффри, не стой в задумчивости под этими соснами, как пораженный Парсифаль. Отбрось то, что тебя тревожит, – твою совесть, как ты выбросил книгу, которую я читала, и подумай о том, что большинство мужчин твоего типа были бы рады и горды стать добычей дурной женщины, так что можешь поздравить себя с тем, что взял одну из них в жены! К тому же такую, которая придерживается настолько широких взглядов, что всегда и во всем будет давать тебе полную свободу, если только ты будешь давать свободу ей. Теперь все браки так устроены, во всяком случае в нашем кругу, иначе их узы были бы невыносимы. Пойдем же!

– Мы не можем жить вместе при таких отношениях, Сибилла! – сказал я хрипло, медленно идя с ней рядом по направлению к вилле.

– Очень даже можем! – Недобрая улыбка заиграла на ее губах. – Мы можем делать то, что делают другие; нам нет необходимости выделяться среди остальных бессмысленным донкихотством или изображать из себя образец примерного супружества для других, нас бы только невзлюбили за это. Лучше быть популярными, чем добродетельными: добродетель никогда не вознаграждается. Смотри, вон идет этот интересный немец-официант, собираясь сообщить нам, что ужин подан. Пожалуйста, перестань казаться таким несчастным, ведь мы не поссорились, и было бы глупо, если бы прислуга подумала наоборот.

Я ничего не ответил, мы вошли в дом и сели ужинать. Сибилла, как обычно, поддерживала оживленный разговор, я же отвечал односложно. После обеда мы, по обыкновению, отправились в украшенный иллюминацией сад отеля послушать оркестр. Сибиллу многие знали, и своей красотой она вызывала всеобщий восторг и потоки лести. Пока она переходила от одной группы знакомых к другой, разговаривая со всеми, я сидел в угрюмом молчании, следя за ней с возрастающим удивлением и страхом. Ее красота казалась мне красотой ядовитого цветка, который, блистая великолепным цветом и совершенной формой, способен убить своим смертельным ароматом того, кто его сорвет. И в ту ночь, когда я держал ее в своих объятиях и ощущал в темноте биение ее сердца рядом с моим, ужас охватил меня – ужас оттого, что я мог задушить ее, когда она вот так лежала на моей груди, задушить, как вампира, который высасывает кровь и силы из другого человека.