Одна из странностей в странном течении нашей человеческой жизни – это неожиданность некоторых непредвиденных событий, которые в один день или час могут вызвать полное опустошение там, где царил относительный мир, и произвести сокрушительные разрушения там, где было более или менее безопасно.

Как удары землетрясения, эти громкие события обрушиваются на рутину обыденной жизни, разрушая наши надежды, разбивая наши сердца и превращая наши радости в пыль и пепел отчаяния. И такого рода губительная смута обыкновенно проявляется среди видимого благоденствия, без малейшего предупреждения и со всей внезапностью бури в пустыне. Она постоянно обнаруживается в неожиданных, почти мгновенных падениях некоторых членов общества, которые высоко держали головы среди равных себе и считали себя примером для общества; мы видим ее в капризных судьбах сановников, которые, находясь в милости сегодня, завтра оказываются уничтожены, – и разительные перемены происходят с такой необъяснимой быстротой, что едва ли удивительно слышать о тех религиозных сектах, которые, когда у них все вроде бы идет лучше, чем обыкновенно, поспешно надевают рубище и посыпают головы пеплом, громко причитая: «Приготовь нас, о Господи, к приближающимся дням несчастья!» Умеренность стоиков, которые избегали проявлений радости и печали и предпочитали держаться золотой середины между такими противоположными эмоциями, как горе и счастье, не позволяя себе впадать ни в чрезмерный восторг, ни в излишнюю меланхолию, была, безусловно, мудрым свойством характера. Я, будучи несчастлив внутренне, в лучшей части своего существа, наружно, однако, казался удовлетворен материальной стороной жизни и окружавшей меня роскошью и начинал входить во вкус к этим вещам и ими старался подавлять мои более тонкие горести. Преуспев в этом, я с каждым днем делался все более отъявленным материалистом, питая любовь к физическому покою, вкусной еде, дорогим винам и личному удовлетворению, так что постепенно даже лишился стремления к умственным усилиям. Более того, я почти незаметно научился терпеть экстравагантность моей жены; правда, я уважал ее еще меньше, чем турок уважает обитательниц своего гарема, но, как и турок, находил первобытное удовольствие в обладании ее красотой, и этим чувством и животной страстью, которую оно порождало, я вынужден был довольствоваться. Поэтому, по крайней мере на короткое время, я пребывал в удовлетворенности сытого, регулярно спаривающегося животного, воображая, что ничто, за исключением разве что постигшей страну финансовой катастрофы, не могло истощить мои денежные запасы, а потому у меня не было необходимости проявлять себя на каком-нибудь поприще полезной деятельности, и я должен был только «есть, пить и веселиться», как советовал Соломон. Умственная деятельность была парализована во мне; мысль о том, чтобы взять перо и предпринять еще одну попытку достичь славы, теперь больше никогда не приходила мне в голову; я проводил дни, отдавая распоряжения слугам и находя определенное наслаждение в том, чтобы тиранить садовников и грумов и вообще напускать на себя вид важный и одновременно благосклонный и снисходительный ко всем, кто состоял у меня на службе! И я умел это делать. Недаром я изучил все повадки богачей: я знал, что богач никогда не чувствует себя более добродетельным, чем тогда, когда он справляется о здоровье жены своего кучера и посылает пару фунтов на приданое ее новорожденному ребенку. Пресловутая «сердечная доброта» и «великодушие» миллионеров не простираются дальше такого рода благотворительности, и, когда во время моих праздных шатаний по парку мне случалось встретить маленького сына сторожа и дать ему шесть пенсов, я чувствовал себя почти достойным занять место на Небесах по правую руку от Всемогущего – так высоко я ценил свою доброту. Между тем Сибилла никогда не занималась такого рода благотворительностью. Она ровно ничего не делала для наших бедных соседей: к несчастию для него, местный священник однажды сказал, что среди его прихожан нет большой нужды «благодаря постоянному вниманию и доброте мисс Клер», и Сибилла с этого момента никогда не предлагала своей помощи. По временам она показывалась в коттедже «Лилии» и сидела там с час с его счастливой и трудолюбивой хозяйкой, а иногда сама очаровательная писательница приходила к нам обедать или пить «послеполуденный чай» под развесистым вязом на лугу, но даже я, несмотря на свой величайший эгоизм, не мог не видеть, что во время этих посещений Мэвис была сама не своя. Она, конечно же, всегда была милой и интересной; в действительности единственным временем, когда я мог отчасти забыть о себе и о своей абсурдно растущей важности в собственных глазах, было то, когда она нежным голосом оживленно делилась своим широким знанием книг, людей и вещей и поднимала разговор до такого уровня, какого никогда не достигали ни я, ни моя жена. Однако иногда я замечал в ней какую-то смутную напряженность, и в ее честных глазах часто появлялось тревожное и вопросительное выражение, когда они задерживались на красивом лице и безупречной фигуре Сибиллы.

Тем не менее я мало обращал внимания на эти пустяки, все больше и больше погружаясь в удовольствия чисто физического покоя и комфорта, не думая о том, к чему могло привести такое самопоглощение в будущем.

Я заметил, что полное отсутствие совести, сердца и чувств – наилучший способ поддерживать хороший аппетит и сохранять здоровье; терзание из-за чужих горестей или старания сделать что-нибудь хорошее для мира сопряжены с такими громадными затратами времени и такими хлопотами, что это неизбежно испортит пищеварение, и я видел, что не только миллионер, но даже относительно богатый человек не рискнет навредить своему пищеварению ради того, чтобы проявить доброту к своему более бедному собрату.

Извлекая пользу из примеров, повсюду представляемых мне в обществе, я заботился о собственном пищеварении и придавал особенное значение тому, как были приготовлены и поданы мои завтраки, обеды и ужины, а также как была одета моя жена во время этих трапез, потому что мое непомерное тщеславие было удовлетворено, когда я видел пред собой ее красоту, украшенную с максимально возможными вкусом и роскошью, и созерцал ее прелести с той же эпикурейской прихотливостью, с какой смотрел на блюдо трюфелей или по-особому приготовленную дичь. Я никогда не думал о строгом и непреклонном законе, гласящем: «Кому больше дано, с того больше и взыщется», – едва ли я вообще знал о его существовании. Из всех книг мира Новый Завет был знаком мне меньше всего. И в то время, когда я старательно заглушал в себе голос совести, – тот голос, что поминутно, но напрасно побуждал меня к более благородному существованию, – тучи собирались надо мной, готовые разразиться с той ужасающей внезапностью, которая всегда кажется нам, отказывающимся пытаться понять причины наших бедствий, такой же ошеломляющей, как сама смерть, ибо мы всегда более или менее ошеломлены смертью, несмотря на то, что она – самое обычное из известных явлений.

В середине сентября мои «монаршие и высокопоставленные гости» прибыли и оставались неделю в Уиллоусмире. Вполне естественно, что, когда принц Уэльский оказывает честь своим визитом какому-либо частному дому, он сам выбирает если не всех, то значительную часть гостей, которые будут приглашены, чтобы провести с ним время, и я был поставлен в странное положение, принимая у себя людей, которых прежде никогда не встречал и которые смотрели на меня только как на «человека с миллионами», призванного их развлекать, и ничего более. Их главное внимание было обращено на Сибиллу, бывшую по рождению и положению одного с ними «круга», а я, их хозяин, был более или менее отстранен на задний план. Однако честь принимать королевскую особу в то время более чем удовлетворяла мою бедную гордость, и я с меньшим самоуважением, чем у честной дворняжки, по сто раз на день переносил пренебрежение, оскорбительные замечания и докучливость то одного, то другого «важного» лица, которые слонялись по моему дому и саду и пользовались моим расточительным гостеприимством.

Многие воображают, что это большая честь – принимать у себя избранную группу аристократов, но я, напротив, думаю, что это не только оскорбительно для мужской гордости и независимости, но также и очень скучно. Эти индивидуумы, имеющие высокое происхождение и обладающие связями на самом верху, по большей части не слишком умны и лишены собственных интеллектуальных ресурсов; они неинтересны как собеседники, их общество не даст никакой пищи для ума, они – просто скучные люди с преувеличенным сознанием собственной важности, ожидающие, что, куда бы они ни пришли, их будут развлекать, а им самим не придется прилагать к этому ни малейших усилий. Только одного из всех посетителей Уиллоусмира я развлекал с настоящим удовольствием – а именно самого принца Уэльского; и среди раздражения, которое вызывали у меня все остальные, было настоящим облегчением, когда я мог оказать ему внимание, хотя бы незначительное, потому что в его обращении всегда были те такт и учтивость, которые отличают настоящего джентльмена, будь он принцем или крестьянином. Однажды после полудня он отправился навестить Мэвис Клер и, вернувшись в наилучшем расположении духа, некоторое время не говорил ни о чем другом, как только об авторе «Несогласия» и успехе, какого она достигла в литературе. Я приглашал Мэвис присоединиться к нашей компании еще до приезда принца, так как был уверен, что он не вычеркнет ее имени из списка приглашенных для него гостей, но она отказалась и очень серьезно попросила меня не настаивать.

– Мне очень нравится принц, – сказала она. – Он нравится большинству из тех, кто его знает, но мне не всегда нравятся те, кто его окружает, уж простите меня за откровенность. Принц Уэльский – общественный магнит, он притягивает к себе множество людей, которые посредством богатства, если не ума, стремятся попасть в его круг, но я к этому не стремлюсь. Кроме того, я не желаю, чтобы меня видели со «всеми подряд»; вы скажете, что это во мне говорит греховная гордость, а наши американские кузены назвали бы это упрямством, но, уверяю вас, мистер Темпест, самое дорогое, что у меня есть и что я ценю гораздо больше даже своего литературного успеха, – это моя абсолютная независимость, и я не хотела бы, чтоб даже ошибочно подумали, что я стремлюсь смешаться с толпой льстецов, готовых воспользоваться добродушием принца.

И, следуя своему решению, она более чем когда-либо уединилась в своем гнездышке из зелени и цветов в продолжение всей недели веселья. Результат же был тот, о котором я уже сказал: принц в один прекрасный день совершенно случайно «заглянул» к ней в сопровождении своего слуги и имел удовольствие наблюдать за кормлением голубей-«критиков» и их драку из-за зерен.

Хотя все мы очень желали увидеть на нашем собрании Риманца, князь не появился. Он выразил свое сожаление в отправленной из Парижа телеграмме, а вслед за телеграммой прислал характерное письмо, которое содержало следующее:

Мой дорогой Темпест!

Вы очень добры, желая включить меня, вашего старого друга, в список гостей, приглашенных для его королевского высочества, и я надеюсь, что вы не сочтете за грубость мой отказ приехать.

Мне смертельно надоели королевские особы – за свою жизнь я узнал их так много, что начинаю находить их общество однообразным. Их положение так сходно – и, более того, всегда было сходно, от славных дней Соломона до нынешней благословенной эры Виктории, королевы и императрицы. Единственным монархом, пленившим мое воображение, был Ричард Львиное Сердце: в этом человеке было нечто оригинальное и поразительное, и я считаю, что поговорить с ним стоило.

Карл Великий был, выражаясь на языке современной молодежи, без сомнения, «не так уж плох». Но остальные выеденного яйца не стоят. Много заставила о себе говорить Ее Величество Елизавета, которая была сварливой, злой и к тому же кровожадной; триумфом ее царствования стал Шекспир, превративший королей и королев в марионеток, повинующихся его мысли. В этом, и больше ни в чем, заключается наше с ним сходство. У вас достаточно хлопот с вашими знатными гостями, поскольку, я думаю, нет такого развлечения, какого бы они не испытали, найдя его более или менее неудовлетворительным, и мне жаль, что я не могу подать вам никакой новой идеи. Ее светлость герцогиня Рэпидрайдер очень любит перед сном покачаться в прочной скатерти, удерживаемой четырьмя физически крепкими господами, отличающимися хорошим происхождением и достаточной скромностью. Видите ли, из-за своего высокого положения она не может выйти на сцену кабаре и использует такой милый ребяческий и невинный способ показать свои ножки, которые, как она справедливо считает, слишком хороши, чтобы их скрывать. Леди Баунсер, чье имя я вижу в вашем списке, всегда плутует в карты; я бы на вашем месте помог ей в ее цели, и если благодаря выигрышам в Уиллоусмире она сможет расплатиться со своей портнихой, то она запомнит это и станет для вас полезным другом в обществе. Достопочтенная мисс Фитц-Гандер, имеющая безупречную репутацию благодаря своей добродетели, по особым и не терпящим отлагательства причинам жаждет выйти замуж за лорда Нуддлса; если вы сможете продвинуть их отношения до объявления о помолвке прежде, чем ее мать возвратится из Шотландии, куда она отправилась по делам, вы сделаете для нее доброе дело и избавите общество от скандала. Для развлечения мужчин советую как можно больше охотиться, играть в карты и курить без ограничений.

О том, чтобы развлечь принца, беспокоиться не стоит, так как он достаточно умен, чтобы втайне развлекаться глупостью и притворством своего окружения, не участвуя лично в этой жалкой комедии. Он – внимательный наблюдатель и наверняка получает бесконечное удовольствие от постоянного изучения людей и нравов, которое достаточно глубоко и проницательно и пригодится ему даже на троне Англии. Я говорю «даже», потому что сейчас, пока не перевернуты великие песочные часы Времени, трон Англии – величайший во всем мире. Принц видит, понимает и внутренне презрительно смеется над причудами герцогини Рэпидрайдер, наклонностями леди Баунсер и нервной жеманностью достопочтенной мисс Фитц-Гандер. И ничто он так не оценит, как искреннее поведение, нечванливое гостеприимство, простоту речи и полное отсутствие аффектации. Помните это и примите мой совет. Из всех монарших особ, живущих ныне на этой жалкой планете, наибольшее уважение я испытываю к принцу Уэльскому и по причине этого самого уважения не намерен показываться ему на глаза.

Я приеду в Уиллоусмир, когда ваше «королевское» празднество окончится.

Мой привет вашей прекрасной супруге.

Остаюсь ваш, пока вы этого желаете,

Я посмеялся над этим письмом и показал его жене, но она не засмеялась. Она прочла его с напряженным вниманием, что несколько удивило меня, и, когда положила его, ее глаза выражали скорбь.

– Как он нас всех ненавидит! – медленно вымолвила она. – Сколько презрения таится в его словах! Ты не замечаешь этого?

– Он всегда был циником, – ответил я равнодушно. – Я никогда не ожидал от него чего-либо другого.

– По-видимому, он знает некоторые привычки гостящих здесь дам, – продолжала она тем же задумчивым тоном. – Как будто бы на расстоянии читает их мысли и видит их намерения.

Она сдвинула брови и некоторое время казалась погруженной в мрачные размышления. Но я не стал продолжать разговор: я был слишком занят хлопотливыми приготовлениями к приезду принца, чтобы заботиться о чем-то другом. И, как я уже сказал, один из самых любезных представителей королевской семьи прибыл и благосклонно принял участие во всех организованных для него развлечениях, после чего уехал, как обычно вежливо выразив благодарность за предложенное и принятое гостеприимство и оставив нас, как он часто это делает, очарованными его простотой и легким характером. Когда, с его отъездом, вся компания также разъехалась, оставив меня и мою жену в обществе друг друга, в доме настала странная тишина и опустение, точно затаенное предчувствие приближающегося несчастия. Сибилла, казалось, чувствовала это так же, как и я, и, хотя мы ничего не говорили о наших обоюдных ощущениях, я видел, что она находилась в том же угнетенном состоянии, что и я. Она стала чаще ходить в коттедж «Лилии» и каждый раз после посещения жившей среди роз светловолосой ученой возвращалась, как я с надеждой думал, в более мягком настроении; сам ее голос казался ласковее, а взгляд задумчивее и нежнее. Однажды вечером она сказала:

– Я подумала, Джеффри, что в жизни все же есть что-то хорошее, если б я только могла увидеть это и жить этим! Но ты – последний, кто может помочь мне в этом.

Я сидел в кресле у открытого окна и курил и повернулся к ней с некоторым удивлением и долей негодования.

– Что ты хочешь этим сказать, Сибилла? – спросил я. – Безусловно, ты знаешь, что мое величайшее желание – видеть всегда твои наилучшие качества; многие твои идеи казались мне отвратительными…

– Остановись! – сказала она быстро, и ее глаза загорелись. – Мои идеи отвратительны для тебя, говоришь? Что же ты сделал как мой муж, чтобы изменить эти идеи? Разве у тебя нет тех же самых низменных страстей, что и у меня? Разве ты не даешь им воли? Что я видела в тебе изо дня в день, что могло бы послужить мне примером? Ты здесь хозяин и властвуешь со всем высокомерием, какое только может дать богатство; ты ешь, пьешь и спишь, принимаешь знакомых – только потому, что можешь удивить их роскошью, которой предаешься; ты читаешь и куришь, охотишься и ездишь верхом – и только; ты заурядный, а не исключительный человек! Разве ты когда-нибудь спросил меня, что со мной происходит? Разве с терпением истинной любви попытался указать мне на более благородные стремления, чем те, которыми я сознательно или бессознательно пропитана? Разве ты старался направить меня – заблуждающуюся, страстную, запутавшуюся женщину – к тому свету, свету веры и надежды, который только и может дать покой? – И, спрятав голову в подушку, на которой она лежала, она залилась душившими ее слезами.

Я вынул сигару изо рта и беспомощно уставился на нее.

Это было приблизительно через час после обеда, в теплый мягкий осенний вечер; я хорошо поел и выпил и чувствовал сонливость и тяжесть в голове.

– Господи! – пробормотал я. – Ты неблагоразумна, Сибилла! Я полагаю, у тебя истерика…

Она вскочила с кушетки, слезы высохли на ее щеках словно от жара горевшего на них яркого румянца, и она дико захохотала.

– Да, ты угадал! – воскликнула она. – Истерика, ничего больше. Этим объясняется все, что происходит с женской натурой. Женщина не имеет права испытывать эмоции, с которыми нельзя справиться при помощи нюхательной соли. Сердце болит? Пустяки, разрежьте ей шнурки корсета. Отчаяние и горе? Чепуха, потрите ей виски уксусом. Неспокойная совесть? Ах!.. Для неспокойной совести нет ничего лучше нюхательной соли. Женщина – всего лишь игрушка, которую легко сломать, и, когда она сломается, вышвырните ее прочь и избавьтесь от нее, не пытайтесь собрать вместе хрупкие осколки!

Она внезапно остановилась, тяжело дыша, и, прежде чем я успел собраться с мыслями или найти несколько ответных слов, высокая тень вдруг упала на амбразуру окна и знакомый голос спросил:

– Могу я по праву дружбы войти без доклада?

Я вскочил.

– Риманец! – воскликнул я, схватив его за руку.

– Нет, Джеффри, сначала мне следует засвидетельствовать мое почтение здесь, – возразил он, освобождаясь от моих объятий и подходя к Сибилле, стоявшей совершенно неподвижно на том же месте, где она поднялась в странном порыве страсти.

– Леди Сибилла, рады ли вы меня видеть?

– Вы еще спрашиваете! – сказала она с очаровательной улыбкой и голосом, в котором не осталось и следа жесткости и возбуждения. – Более чем рада! – Она подала ему обе руки, которые он почтительно поцеловал. – Вы не можете себе представить, как я желала снова вас увидеть!

– Я должен извиниться за свое внезапное появление, Джеффри, – заметил он, повернувшись ко мне. – Но, идя сюда пешком со станции по вашей чудесной аллее, я был так поражен красотой этого места и мирным спокойствием его окрестностей, что, зная дорогу через парк, рассчитывал увидеть вас прежде, чем появиться у входной двери. И я не разочаровался, я нашел вас, как и ожидал, наслаждающихся обществом друг друга, самой счастливой парой, какая только существует на свете и кому единственным из всего мира я мог бы позавидовать, если б завидовал мирскому счастию, чего за мной, однако, не водится.

Я быстро взглянул на него; он встретил мой взгляд с совершенно спокойным видом, и я заключил, что он не слышал неожиданной мелодраматической выходки Сибиллы.

– Вы обедали? – спросил я, потянувшись к звонку.

– Благодарствуйте, да, в городе Лимингтоне я получил изысканный обед из хлеба, сыра и эля. Знаете, мне надоела роскошь, вот почему я нахожу простое меню отменным. Вы удивительно хорошо выглядите, Джеффри! Я вас не огорчу, если скажу, что вы… да, что вы поправились, как и подобает настоящему сельскому джентльмену, который в будущем обещает стать таким же подагриком, как и его почтенные предки?

Я улыбнулся, но не сказать чтобы от удовольствия: мало приятного, когда вас называют толстым в присутствии прелестной женщины, на которой вы женились всего три месяца назад.

– Вы же нисколько не прибавили в теле, – ответил я в качестве слабого возражения.

– Нет, – сказал он, помещая свою худощавую элегантную фигуру в кресло вблизи моего. – Тело вообще меня раздражает, а его излишек был бы для меня положительным наказанием. Мне бы хотелось, как сказал непочтительный, хоть и достопочтенный Сидни Смит, в один жаркий день «сидеть в своих костях» или скорее сделаться невесомым духом, как шекспировский Ариэль, если б подобные вещи были возможны и допустимы. Как прекрасно сказалось на вас замужество, леди Сибилла!

Его прекрасные глаза остановились на моей жене с видимым восхищением, и я заметил, как она покраснела под его взглядом и показалась сконфуженной.

– Когда вы приехали в Англию? – спросила она.

– Вчера, – ответил он. – Я переплыл Ла-Манш на своей яхте, выдвинувшись из Онфлёра. Вы не знали, Темпест, что у меня яхта? О, вы должны как-нибудь совершить на ней прогулку. Она быстроходна, да и погода была отличная.

– Амиэль с вами?

– Нет. Я оставил его на яхте. Я могу сам о себе позаботиться пару дней.

– Пару дней! – повторила Сибилла. – Но вы же не покинете нас так скоро. Вы обещали, что ваш визит будет долгим.

– Я обещал. – И он пристально посмотрел на нее все с тем же томным восхищением в глазах. – Но, дорогая леди Сибилла, время меняет наши мысли, и я не уверен, что вы и ваш превосходный муж думаете так же, как и перед отъездом в свадебное путешествие. Возможно, что теперь я вам не нужен!

Он сказал это с выразительностью, на которую я не обратил никакого внимания.

– Вы не нужны! – воскликнул я. – Вы всегда будете мне нужны, Лючио. Вы самый лучший друг, какого я когда-либо имел, и единственный, какого я хотел бы сохранить. Верьте мне! Вот вам моя рука!

С минуту он глядел на меня с любопытством, затем повернул голову к моей жене.

– А что скажет леди Сибилла? – спросил он мягким, почти ласковым тоном.

– Леди Сибилла скажет, – ответила она с улыбкой и с то вспыхивающим, то исчезающим румянцем на щеках, – что она будет горда и счастлива, если вы будете считать Уиллоусмир своим домом, сколько вы этого пожелаете, и надеется, что, несмотря на вашу репутацию женоненавистника, – тут она подняла свои дивные глаза и прямо устремила их на него, – вы немного смягчитесь в пользу вашей теперешней châtelaine![16]

С этими словами и шутливым поклоном она вышла из комнаты в сад и стала на лугу в небольшом расстоянии от нас; ее белое платье светилось в мягких осенних сумерках, и Лючио, встав с места, следил за ней взглядом, а потом тяжело хлопнул меня но плечу.

– Клянусь Небом! – сказал он тихо. – Великолепная женщина! Было бы грубо с моей стороны противиться ей или вам, мой добрый Джеффри. – И он внимательно посмотрел на меня. – Я вел дьявольскую жизнь с тех пор, как виделся с вами в последний раз, и теперь мне пора исправиться, даю честное слово. Мирное созерцание добродетельного супружества пойдет мне на пользу. Пошлите за моим багажом на станцию, Джеффри, и располагайте мною. Я остаюсь.