Сидя на классной скамье, дон Мартин Вальдивьеса затачивал перья, которыми ученикам предстояло пользоваться на уроке письма.

Рядом стояла жаровня, но дона Мартина била дрожь. Ничто не спасало от холода старые кости, даже теплая одежда. На ногах были шерстяные чулки, кожаные тапочки и пантуфли с пробковой подошвой, защищавшей от грязи, на теле – длиннополая накидка из грубой ткани, покусывавшей кожу, как целая армия вшей, а сверху для согрева – одеяло из плотного сукна.

Учитель по призванию, дон Мартин добился разрешения основать собственное дело в Граде. Получив соответствующую степень, он сдал экзамен, который Совет Кастилии требовал от тех, кто намеревался открыть публичную школу в Мадриде.

Такие школы предназначались не для юных идальго. Они давали необходимые знания и делали немало для борьбы с неграмотностью, однако их посещали дети из низших слоев общества. Для мальчиков благородного происхождения нанимали домашних учителей, которые получали образование в лучших университетах и повышали престиж семей, их приглашавших: мало кто мог себе это позволить, ведь учителям платили очень много.

Школа дона Мартина располагалась в арендованном доме на улице Сан-Хинес, почти на углу с Ареналь, напротив кладбища, примыкавшего сзади к обители святого, чьим именем и назвали улицу. Скромная постройка из камня и кирпича была двухэтажной. На верхнем этаже имелось две комнаты. В одной жил дон Мартин, в другой – придворный чиновник, обосновавшийся там благодаря Королевскому указу о расселении, что не только не беспокоило хозяина, но было ему даже выгодно, поскольку арендная плата заметно снижалась.

На первом этаже располагался единственный школьный класс, выходивший во внутренний двор с крошечной конюшней, где стояли лошади дона Мартина и его жильца. В помещении класса царила строгость и наблюдался некоторый упадок: потолочные балки обветшали, саманные стены требовали срочной побелки, а пол, затоптанный учениками, выглядел неопрятно.

Сквозь решетку одинокого окна обыкновенно проникали солнечные лучи, но в то утро небесный царь набросил на голову капюшон, и дон Мартин затачивал перья при свете масляной лампы. Кроме нее, свет давали жестяные светильники, установленные в стенных нишах.

Скамейки выстроились в два ряда, на каждой могли поместиться пятеро, самое большее шестеро малышей, хотя большинство из них были до того худосочными, что места обычно хватало с избытком. Столами служили деревянные доски, положенные на козлы: на них стояли чернильницы, лежали линейки для расчерчивания бумаги и образцы букв, которые дети должны были переписывать во время урока каллиграфии.

Гобелен со сценой воскресения, свисавший с потолочной балки, отгораживал лестницу, которая вела наверх. Учитель сидел за своей кафедрой спиной к гобелену и лицом к ученикам. Справа от кафедры были окно и дверь на улицу, слева – дверь, выходившая во двор, куда изгонялись нарушители спокойствия: летом такое наказание обычно не действовало, однако в зимние месяцы страшило учеников и помогало поддерживать в классе порядок.

На стенах висели гобелен с изображением Пресвятой Девы, карта мира и алфавит; в двух сосновых ларях, задвинутых в угол, хранились учебные материалы; в глубине стоял большой стол, предназначенный для учеников постарше.

Как и любая начальная школа, заведение дона Мартина принимало детей в возрасте от шести до двенадцати лет, однако порой туда попадали тринадцати- и четырнадцатилетние.

Пожилой учитель преподавал Закон Божий, чтение, письмо и арифметику. Что касается последней дисциплины, то он объяснял только пять действий: сложение, вычитание, умножение, деление нацело и с остатком. Он гордился своей программой, потому что многие его коллеги отказывались обучать делению с использованием десятичных дробей, и лишь добровольцы вроде дона Мартина давали детям эти знания.

Эта особенность укрепила репутацию его школы. Но были и два других, более важных обстоятельства, сделавших ее одной из лучших в городе.

Во-первых, дон Мартин умел читать и писать, чем, как ни странно, могли похвастаться далеко не все наставники. Бесчисленное множество профессий в Мадриде страдало от самозванцев, и учительство не было исключением: десятки вымогателей открывали подпольные школы и в обмен на скромную плату работали фальшивыми учителями. Ученики прекрасно понимали, что наставник разбирается в книгах и числах хуже их самих, но, заявив об этом во всеуслышание, рисковали навлечь на себя его месть и подвергнуться отменной порке, а потому ни у кого не возникало желания совершать подобное безрассудство. Говорить об этом дома также никто не отваживался, ибо взрослые всегда защищали друг друга и родители наказали бы их за дерзость, задав трепку. Здравый смысл советовал другое: видеть, слышать и молчать. Как говорится, лучше живой червец, чем мертвый мудрец. Неудивительно, что под конец обучения сорванцы не владели азбукой и полагали, что таблица умножения – это деревянная доска, на которой мясники превращают одну куриную грудку в четыре филе.

Обширные познания дона Мартина привлекали к нему учеников, и их становилось все больше благодаря второму обстоятельству, на котором зиждилась добрая слава его заведения: умеренной плате. Официальная стоимость занятий составляла от двух до шести реалов в месяц, смотря по количеству предметов: можно было обучаться только чтению или же добавить к нему письмо и арифметику. Однако, поскольку в каждой семье было не меньше двух детей, а среднее жалованье не превышало сорок реалов в месяц, многим родителям приходилось выбирать: либо пестовать тела своих отпрысков, снабжая их пищей, либо укреплять их разум с помощью наук. Не стоит уточнять, чему отдавалось предпочтение.

Сознавая это, дон Мартин, движимый благородным стремлением бороться с неграмотностью, взимал плату в зависимости от благосостояния каждой отдельной семьи, а с неимущих не требовал ее вовсе. Однако его бескорыстие привело к тому, что доходы от обучения почти семидесяти человек с трудом покрывали расходы, и денежные трудности вынуждали его искать дополнительный заработок. На помощь частенько приходил Себастьян Кастро, который за соответствующее вознаграждение поручал ему составлять копии документов, а иной раз добавлял премию, которая, по счастливому совпадению, всегда равнялась сумме, необходимой для затыкания очередной прорехи.

Занимаясь время от времени подобной благотворительностью, Себастьян поддерживал его и в других делах, зачастую не менее важных и весьма щекотливых. Подобно ему самому, дон Мартин происходил из новообращенных, и, поскольку сомнительное прошлое его предков не позволяло ему получить справку о чистоте крови, необходимую для мадридских учителей, Себастьян задействовал все свои связи и хитростью добыл для учителя желанную бумагу. Он же предоставил ему капитал, который позволил открыть школу, и, не довольствуясь этим, помог встать на ноги, сообщив всей округе о его преподавательском мастерстве. Если прибавить к этим одолжениям помощь в разрешении финансовых трудностей, неудивительно, что дон Мартин был готов целовать землю, на которую ступала нога нотариуса.

Такую же привязанность испытывал он и к Алонсо, который посещал его школу с шести лет. Дон Мартин продолжал учить его, хотя после тринадцатилетия мальчику надлежало перейти в грамматическую школу – так назывались училища, где готовили к поступлению в университет, преподавая латынь и другие необходимые дисциплины.

Однако все было не так просто.

Себастьян намеревался зачислить Алонсо в Городской лицей. Дон Мартин с энтузиазмом приветствовал его выбор: он сам обучался в этом заведении под руководством выдающегося Хуана Лопеса де Ойоса[16]. К несчастью, открытие Императорской коллегии иезуитов привело к тому, что классы знаменитого учебного заведения опустели и, не выдержав конкуренции, оно закрыло свои двери в 1619 году, как раз когда Алонсо готовился к поступлению.

– Какое несчастье, Себастьян! – сокрушался дон Мартин. – Слава Богу, Лопес де Ойос давно скончался и не будет удручен, услышав это горькое известие.

– Прогресс, дружище. Времена меняются.

– Вы называете прогрессом уничтожение знаменитого учебного заведения? Городскому лицею было без малого три столетия, его безоговорочно поддерживала Корона. Он породил великих гениев пера, в том числе Сервантеса. Закрытие лицея означает закат свободной мысли. Мадрид сделается культурными задворками.

– Не стоит преждевременно отчаиваться, дорогой дон Мартин. Иезуиты учат основательно, слава их школ гремит по всему миру.

– Это не основательное обучение, а сектантская строгость! Эти приверженцы крайних взглядов лепят юношей по своему образцу, навязывая им предвзятость, которая мешает самостоятельности суждений. Они предлагают молодежи свои догмы и пресекают любое несогласие. Так они получают адептов своей веры, помимо прочего взимая с них плату, и немалую! Где теперь будет обучаться мой Алонсильо? Уж не приведете ли вы его в эту пещеру, полную безмозглых хищников?!

– Признаюсь, был бы рад. Что бы вы ни говорили, оттуда выходят образованные люди. Но следует быть скромнее в своих желаниях. Страшно подпускать мальчика так близко к церковникам. Он такой же христианин, как и я, но мое еврейское происхождение может запятнать его имя. Несмотря на мою справку о чистоте крови, по городу ходят слухи. Лучше бы держать его подальше от людей в сутанах.

– Только он, Маргарита и мы с вами знаем о еврейских корнях рода Кастро, и, поскольку ни один из нас не откроет рта, это останется тайной. Тем не менее вы делаете правильно, соблюдая меры предосторожности. Земля слухами полнится, а на Алонсо будут обращать внимание. Слишком уж он живой, слишком храбрый, слишком статный… все слишком… Такая непохожесть на других рождает зависть, сплетни и в конечном счете трудности.

– Рядом с вами он в безопасности, и я так же доверял Городскому лицею, светскому заведению с отличной репутацией. Однако после его закрытия Церковь повсеместно прибирает к рукам муниципальные грамматические школы, а я не желаю, чтобы инквизиция могла стать угрозой для сына, какой уже стала для меня. Придется искать частного учителя, который подготовит его к поступлению в университет, однако найти порядочного наставника сложнее, чем мести снег в аду. Я уже беседовал с некоторыми учителями, и их бесстыдство вопиет к небесам. Они даже читать не умеют! Последнего я за это упрекнул, и что же? Бездельник как ни в чем не бывало ответил: «Признаться, я и вправду не сведущ в кастильском, зато в латыни дам фору самому Цицерону». Какое безобразие!

– Я подтяну его по предметам, которые преподавали в Городском лицее, – предложил дон Мартин. – Разумеется, я в подметки не гожусь их талантливейшим наставникам, однако мои скромные познания вместе со светлой головой Алонсо приведут к неплохим результатам. Что вы думаете?

Идея показалась Себастьяну превосходной, и Алонсо продолжал посещать школу дона Мартина, где отдельно от других учеников изучал классические науки.

Размышления учителя прервал порыв ледяного ветра. Кто-то распахнул дверь так яростно, что прибитая к ней табличка с расписанием и расценками упала на землю.

Учитель смиренно вздохнул. Он сразу узнал сорванца, который ворвался в школу с таким грохотом.

Это был Хуан де ла Калье, тринадцатилетний сирота, потерявший мать и живший с отцом, любителем рукоприкладства. Несколько месяцев назад учитель обнаружил мальчика на кладбище Сан-Хинес; избитый и окровавленный, тот прятался за одной из могил, спасаясь от побоев. Учитель взял его к себе в дом и предложил работу слугой, но Хуан отказался, пояснив, что слово «работа» вызывает у него отвращение. На самом деле он лгал. Несмотря на побои, он любил отца и вовсе не собирался его покидать.

Тогда дон Мартин предложил ему посещать школу. Ради собственного спокойствия он предпочитал видеть мальчика ежедневно и убеждаться, что тот жив. Хуан снова отказался: что он забыл в школе? Однако учитель настаивал, и наконец Хуан, устав слушать его и тронутый вниманием к своей судьбе, был вынужден уступить.

Вместо того чтобы воспользоваться шансом и как следует учиться, он хулиганил и подстрекал товарищей к разным выходкам, но дон Мартин не сдавался. Он угадывал в задиристом сорванце благородную натуру и не отказывался от попыток его спасти.

– Добрый день, учитель, – поздоровался мальчишка, подбирая дощечку и возвращая ее на место. – Как проходит утро?

– Оно будет куда лучше, если ты запрешь за собой дверь, – проворчал дон Мартин. – Я и без того замерзаю!

Выполнив его просьбу, Хуан рухнул на скамью, стерев с лица болезненную гримасу, которая не укрылась он внимания учителя. Догадываясь, что мальчик стыдится отцовских побоев, он делал вид, что ничего не замечает, и проявлял напускную строгость, за которой скрывалась глубокая печаль.

– Не понимаю, почему ты так спешишь в школу, Хуанильо. Сколько раз я говорил, что, если ты не хочешь лишний раз получить линейкой по лбу, не приходи так рано. А линейку я ненавижу, в своей школе я никого не бью и бить не собираюсь.

Линейка, обычная шероховатая дощечка с делениями, служила орудием наказания во всех мадридских школах. Удар ее был весьма чувствительным, и, поскольку ученики ее боялись, учителя целыми днями потрясали линейкой перед классом.

– Dura lex, sed lex, – провозгласил Хуан, изо всех сил скрывавший болезненные ощущения после вчерашней порки. – Закон суров, но это закон. Вы переходите на латынь каждый раз, когда выгоняете меня зимой во двор. Что мне остается? Я смиряюсь с проклятым законом и стараюсь ничего себе не отморозить. Здесь действует тот же принцип. По школьным правилам, первый ученик, переступивший порог класса, бьет линейкой того, кто плохо себя ведет. Будьте последовательны, подавайте пример и соблюдайте закон.

– Если ты знаешь правило, соблюдай его полностью, – возразил дон Мартин. – Тот, кто первым входит в класс, берет линейку в том случае, если так велел учитель, а я ничего подобного не делаю. А потому ты напрасно приходишь в такой ранний час.

– Всему свое время, маэсе. – Хуан нагло улыбнулся, продемонстрировав сломанные зубы, свидетельства отцовских побоев. – Когда-нибудь вы решите пустить линейку в ход, и палач Хуан вам очень пригодится.

– Я не куплюсь на эту кровожадную волчью ухмылку, простофиля. Уж я-то знаю, что ты не волк, а угрюмый ребенок, который жаждет любить и быть любимым.

– Это я жажду любить и быть любимым? Пресвятая Дева, дон Мартин! Откуда у вас такие дикие мысли? Мне не нужны нежности, и я вовсе не угрюм. Впрочем, нет, тут вы правы: я угрюм. Линейкой наказывают везде, а меня угораздило оказаться в той единственной школе, где орава визжащих сопляков бьет линейкой мух или размахивает ею, как рыцарским мечом.

– Ни один из тех, у кого есть нос, не смеет называть ближнего сопляком, Хуанильо. Да и кого ты хочешь обмануть? Я прекрасно знаю, что твое презрение к остальным детям – грубое притворство. Мне известно, что ты вступаешься за сирот. Вчера на улице Ареналь я видел, как ты защищал мальчонку от одного из негодяев, которые воруют детей, отрубают им ноги или выжигают глаза, а потом заставляют попрошайничать. Когда ты показал негодяю кулак, он отступил и исчез. От ужаса сорванец заплакал, а ты пожалел его, утешил и даже обнял! Это не похоже на поведение бесчувственного себялюбца – так поступает человек с добрым сердцем.

– Чушь несете, учитель, – возразил Хуан, покраснев. – Не понимаю, о каких сиротах вы говорите. Не защищаю я никаких плачущих мальчиков, не утешаю их и уж тем более не обнимаю. Осторожно, учитель! С годами ваше зрение ухудшилось.

– Опять лжешь! Не веря глазам своим, я подошел ближе и увидел тебя, юный обманщик, и ты показался мне в этот миг не отъявленным хулиганом, а настоящим ангелом-хранителем.

– Говорю вам, это заблуждение, маэсе.

В этот момент дверь снова распахнулась, и дощечка упала на землю. На пороге стоял Алонсо.

– Доброе утро, – поздоровался он, возвращая табличку на место. – Учитель, мои родители передают вам привет.

– Благодарю, – буркнул дон Мартин, раздувая угли в жаровне. – Неужели вам настолько тяжело открывать дверь так, как делают обычные люди, а затем ее закрывать? Невозможно поддерживать в помещении тепло, если дверь распахнута настежь.

Алонсо последовал просьбе учителя и, косо взглянув на Хуана, молча направился к дальнему столу. Этот задира, как и Фернандо, был охоч до ссор, и в то утро его вид не предвещал ничего хорошего.

Увы, Хуан тут же принялся подначивать Алонсо.

– Доброе утро, сеньор дон! – Он вскочил с места и по-военному выпрямился, от чего его кости болезненно хрустнули. – Вы принесли домашнее задание по чистописанию? Ах! Простите меня! Я забыл, что наша премудрая овца уже освоила чистописание и теперь посещает братство Аристотеля.

– Мои уроки вас не касаются, – кратко ответил Алонсо, от которого не укрылась болезненная гримаса на лице Хуана.

– Боюсь, что касаются: если вы не будете усердствовать в учебе, придется попотчевать ваши изящные руки линейкой. Я великодушен и позволю вам выбирать. Какую из двух вы готовы подставить: левую или правую? Готов поклясться, что вам все равно.

Очередная попытка избежать ссоры провалилась, и Алонсо ввязался в перепалку.

– Вы так блажите, – усмехнулся он, – что вам проще простого понять и выполнить обе команды – «но» и «тпру». Как я вам завидую! Поскольку в братстве Аристотеля не преподают ослиный язык, я им не владею и восхищаюсь теми, кто свободно на нем изъясняется.

– Если я сломаю вам челюсть, вы мигом все выучите, идиот.

– Не утруждайте себя, – с иронией отозвался Алонсо. – Вы так преуспели в его изучении, что я не рискну с вами состязаться. А что касается любезного предложения попотчевать линейкой мои изящные руки, то займитесь лучше своей спиной. Я заметил, что она явно не в порядке.

– Заберите свои слова назад, или отправитесь домой в синяках, сопляк, – униженно пробормотал Хуан.

В следующий миг оба кинулись друг на друга.

Они были одного возраста и отличались худобой, но Алонсо превосходил противника ростом. Гладкие, сальные волосы Хуана поредели от побоев; голову же Алонсо покрывала пышная, блестящая и густая шевелюра. Маленькие, циничные, полные печали глаза – против чистого, живого взгляда. Горькая усмешка, порожденная горькой долей, и счастливая улыбка – плод счастливого детства. Один в нестираных, неглаженых лохмотьях, другой в аккуратной дорогой одежде. Полное ничтожество против изнеженного сеньорито. Алонсо – орел, а Хуан – решка одной и той же монеты жизни, которая, падая, как ей заблагорассудится, дарила усладу или разрушала мечты.

– Немедленно прекратите драку, иначе вашему покорному слуге придется отдубасить вас линейкой! – гневно вмешался дон Мартин. – Мне надоели твои дурачества, Хуанильо. Ты подстрекаешь Алонсо, а когда он отвечает, выходишь из себя. Если наговорил того, чего не до́лжно, получай по заслугам, молодой человек.

– Что я такого сказал, учитель? Я спросил, сделал ли он уроки, а этот придурок назвал меня ослом.

– Ты назвал его овцой.

– Я назвал его премудрой овцой. Ничего плохого в этом нет. А его слова оскорбительны.

– Закрой рот, или у тебя будут неприятности, Хуанильо. Алонсо, а ты с какой стати полез в драку?

– Вы же сами все только что сказали: он начал первым, назвав меня овцой.

– Премудрой овцой, – заметил Хуан. – Объясните, что в этом оскорбительного, невежда.

– Хуанильо! – воскликнул дон Мартин, щелкнув его по лбу. – Сколько можно повторять? Немедленно закрой рот!

– Он постоянно мне досаждает, учитель, – добавил Алонсо.

– А ты, вместо того чтобы его не замечать, подливаешь масла в огонь и переходишь грань допустимого, насмехаясь над его домашними неурядицами.

– Он целыми днями ко мне цепляется, – защищался Алонсо, втайне сожалея о своих жестоких словах. – Я делаю все возможное, чтобы он от меня отстал, но он пытается вывести меня из себя, и это ему удается.

– Потому что ты – пакля, дьявол тебя побери! Стоит поднести к тебе фитиль, и ты вспыхиваешь. К тому же метишь туда, где больнее всего. Ты меня разочаровал. Я учил тебя пользоваться словом не для того, чтобы ты ранил им ближнего.

Раздался стук в дверь, и в школу влетела стайка малышей, положив конец разговору. Среди гомона и суеты никто не потрудился поднять многострадальную дощечку, которая снова упала на пол. Один ученик вскакивал на спину другому и пришпоривал его, как лошадь; малыши крутили волчок; двое бились на деревянных мечах; пятеро или шестеро играли в углу в шарики, а остальные толкались, пинались, разражались хохотом, создавая оглушительный гам.

– Тише, тише! – вскричал дон Мартин. – Сядьте и ведите себя так, как пристало в этой обители знаний. Я отберу у вас волчки, шарики, камешки, мечи и другие предметы, которым здесь не место.

Дети послушались и, прекратив потеху, начали рассаживаться по местам. Самые проворные втиснулись на скамейки, самые напористые устроились на полу, поближе к жаровне, а увальни, которые вместе со всеми принимали участие в забавах, смирились с тем, что им предстоит все утро дрожать от холода.

Алонсо размышлял о том, как лучше извиниться перед Хуаном. Они с Фернандо одинаково докучали ему, но первого он терпеть не мог, второй же ему нравился. Эта разница в отношении была вполне объяснима: Фернандо был начисто лишен благородства, в Хуане же оно присутствовало, судя по словам дона Мартина о том, что мальчик вступается за сирот, или по тому обстоятельству, что, несмотря на побои и издевательства, он отказывался покидать отца.

Убежденный в том, что подлым натурам такое не свойственно, Алонсо много раз пытался завязать дружбу с Хуаном, но, видя его враждебность, в конце концов отказался от этой затеи.

Впрочем, сейчас это не имело значения. Он посмеялся над несчастьем Хуана, и не важно, товарищи они или нет: надо извиниться.

– Те, кто учится основам чтения, начинают день с пения алфавита, – объявил дон Мартин. – Те, кто читает бегло, садятся за дальний стол и читают «Роман о семи римских мудрецах»[17]. После перемены вы расскажете наизусть таблицу умножения на семь, так что я ожидаю от вас усердия и прилежания. Во второй половине дня вы перечислите мне церковные таинства, а еще мы будем изучать Катона и выполнять деление напополам. Быть может, не за горами тот день, когда вы поймете, насколько полезно знать десятичные дроби.

– Учитель, а давайте лучше почитаем о плутишке с Тормеса[18], – предложил рыжий паренек, усыпанный веснушками. – Эта история нам очень нравится, а вы ее уже давно не читали.

– Лучше «Эрнестину», – вмешался другой мальчуган, чье лицо было едва различимо под толстым слоем грязи. – Которая про сеньора с деньгами.

– И что, его зовут Эрнестино? – удивился третий, который, казалось, явился в школу в нижнем белье, настолько прохудилась его одежда.

– Как мужчину могут звать Эрнестиной, лошадиная морда? Его зовут Калисто[19].

– Ну, у него, должно быть, не только деньжата есть, но еще и котелок варит, иначе его назвали бы Катонто[20], – пошутил рыжий и расплылся в улыбке, когда острота вызвала хор смешков.

– Так кто же эта Эрнестина? – переспросил ученик лет восьми.

– Это сходня. Калисто просит свести его с девицей, которой он хочет прочистить дымоход.

– Закончили острословить? – прервал его дон Мартин. – Эта история называется не «Эрнестина», несчастный, а «Селестина». И она сводня, а не сходня. В любом случае хватит болтать. Церковь считает эти книги безнравственными, и в школах они запрещены. Я учу только тому, что благословляет Церковь: христианское учение, Катон, «Семь римских мудрецов», «Песнь о моем Сиде»[21], Песни об аббате доне Хуане или Инфанте доне Педро, «Житие святого Алексия». Ни больше ни меньше.

Пристыженные мальчики умолкли. Сколько раз дон Мартин рассказывал им о проделках Ласарильо с Тормеса или о подвигах Амадиса Галльского, а теперь не желал о них вспоминать. Озадаченные ученики не знали, что на то имелась веская причина. Сочтя подобное чтение непристойным, Тридентский собор объявил рыцарские романы, Диановы книги[22] и «Селестину» «нежелательными» или «сомнительными». Еще хуже пришлось «Амадису Галльскому»[23] и «Ласарильо с Тормеса»: инквизиция внесла их в Индекс запрещенных книг.

Дон Мартин, ярый поборник свободы мысли, пытался расширить кругозор своих учеников, пересказывая им литературные шедевры, ставшие жертвами невежественных поборников нравственности, но эти штудии едва не вышли ему боком. Видимо, кто-то из детей проболтался, и однажды в школу явились инспекторы, чтобы проверить, соответствуют ли его уроки установленным правилам. В школе не нашлось ни одной запрещенной книги, поскольку дон Мартин хранил их в тайнике, зато обнаружилось, что он не использовал книги с изложением христианского учения, изданные Вальядолидским собором. Последний монополизировал печать и продажу учебников благодаря привилегии, предоставленной Филиппом Вторым: деньги от нее должны были идти на достройку собора.

Учителя должны были приобретать эти издания по смехотворной цене – четыре мараведи за экземпляр, – однако большинство уклонялось от покупки оригинала, поскольку мадридские типографии изготавливали подделки и потихоньку продавали их за один мараведи. Дон Мартин получал учебники у своего друга-печатника. Мастер ловко подделывал готические иероглифы, но отсутствие государственной печати, которая ставилась на первом листе, свидетельствовало о нарушении закона.

К счастью, сын одного из инспекторов был учеником дона Мартина, и в обмен на понижение платы за учебу учитель был избавлен от серьезных неприятностей. Использование поддельных учебников каралось лишением должности на три года в первый раз и пожизненным – во второй. Испуганный дон Мартин приобрел законные учебники и с тех пор старался не упоминать на уроках произведения, запрещенные цензурой.

Услышав его горячий панегирик текстам, одобренным моралистами, Алонсо подавил заговорщическую улыбку. Он знал о визите инспекторов и его результатах, но знал и другое: начав обучать детей в соответствии с правилами, дон Мартин втайне продолжал читать запрещенные книги, а заодно одалживал Алонсо – тот зачитывался ими по ночам.

Пока малыши читали вслух буквы алфавита на прибитом к стене плакате, в которые учитель тыкал указкой, он раскладывал свои учебники за дальним столом. Там сидели мальчики, умевшие бегло читать, а вместе с ними Хуан, который не отличал гласных от согласных, однако считал унизительным сидеть среди тех, кто был равен ему по знаниям, а именно малышей. Дон Мартин уступил, хотя и неохотно. Ему претило идти на поводу у мальчишки, но, не придумав, как решить вопрос, он предпочел отсадить Хуана за дальний стол, дабы не ранить его уязвленную гордость и спокойно вести уроки.

– Чего вы, черт возьми, от меня хотите? – Хуан вздрогнул, когда Алонсо коснулся его руки. – Еще раз назовете меня ослом, пожалеете.

– Я хотел извиниться. Мне не следовало смеяться над вашим несчастьем. Я повел себя бесчестно и сожалею об этом.

– Что вы знаете о несчастьях, если всю жизнь живете как у Христа за пазухой? – выпалил Хуан, не в силах сдержать переполнявшую его горечь.

– У каждого алтаря свой крест, Хуан. У всех свои несчастья.

– Да ну? И что же за крест вы несете?

– Вы правы… Пожалуй, мой не слишком тяжел.

– Если вы не чувствуете его тяжести, значит у вас его нет… до поры до времени. Священники говорят, что если у человека нет креста, значит где-то его уже сколачивают, а потому примите совет осла, который, возможно, и не говорит по-латыни, зато кое-что знает о жизни и страданиях: радуйтесь сегодняшнему лету – не ровен час, завтра наступит зима. А теперь займитесь своими благородными науками и оставьте меня в покое. Вы мне надоели.

– А вы мне нет, – признался Алонсо. – Если вам когда-нибудь понадобится друг, я всегда к вашим услугам. Удачи вам.

Он развернулся и пересел на противоположный край стола.

Хуан покосился на него – хмуро и в то же время удивленно. Он изо всех сил старался ненавидеть Алонсо, но у него ничего не получалось. Наоборот. Этот парень нравился Хуану, и ему стоило большого труда отказать Алонсо в дружбе. Хуан хотел пойти навстречу Алонсо, но не мог, что приводило его в замешательство. Лишь немногие обращались с ним по-человечески, и Хуан был тронут тем, что кто-то считал его достойным своей дружбы. Он был бы рад пожать Алонсо руку, принять предложенную дружбу и даже ответить взаимностью, но следовало соблюдать границы. Оборванцы не водились с любимчиками судьбы, и ни взаимное согласие, ни приязнь не могли уничтожить разницу между сословиями.